В один прекрасный день, когда мы вдруг обнаружили, что у нас есть полкроны, мы решили, что должны попробовать способ Дикки восстановить наше рухнувшее состояние, пока есть шанс. Вдруг у нас никогда больше не будет полукроны? Итак, мы решили больше не заниматься журналистикой, разбоем и тому подобными делами, а послать за образцами и инструкциями и узнать, как зарабатывать каждому по два фунта в неделю в свободное время. Нам всегда хотелось это сделать после того, как мы увидели объявление в газете, но раньше не было свободных денег. В объявлении говорилось: «Любая леди или джентльмен могут легко заработать два фунта в неделю в свободное время. Образцы и инструкции, тщательно упакованные, скрытые от посторонних глаз, будут высланы за два шиллинга».

Добрую часть полукроны пожертвовала Дора. Деньги ей подарила крестная, но Дора сказала, что не прочь отдать их Дикки, если тот вернет долг до Рождества и если мы уверены, что пытаться сколотить состояние подобным образом – правильно. Тому, кто зарабатывает по два фунта в неделю в свободное время, легко оплатить долги, у него останется еще почти столько же, а насчет того, правильно так зарабатывать или нет, мы велели Доре умолкнуть.

Дикки всегда считал, что это самый лучший способ восстановить наше рухнувшее состояние, и мы были рады, что теперь у него появился шанс попробовать. Мы-то, само собой, хотели получать по два фунта в неделю. Кроме того, всем надоело, что каждый раз после очередной неудачи Дикки говорит:

– Почему бы не выписать образцы и инструкции, объясняющие, как зарабатывать в свободное время?

Получив полкроны, мы стали искать газету. Ноэль сделал из нее адмиральскую треуголку, но бумагу не порвал, и мы нашли нужное объявление. Оно не изменилось. Мы оплатили почтовый перевод на два шиллинга, купили еще марку, а остаток денег решили потратить на имбирный эль, чтобы выпить за успех в торговле.

Мы взяли из папиного кабинета хорошую бумагу, и Дикки написал письмо. Мы приложили к письму квитанцию на перевод, наклеили марку и послали Эйч-Оу его отправить.

Допив имбирный эль, мы принялись ждать, когда же придут инструкции и образец. Нам казалось, что посылка идет очень долго, а почтальону ужасно надоело, что мы выбегаем из дома, останавливаем его и спрашиваем, есть ли для нас что-нибудь.

Но на третье утро посылка наконец-то пришла – довольно большая. Как и обещалось в объявлении, образцы и инструкции были «тщательно упакованы и скрыты от посторонних глаз». Это значит, что они приехали в коробке, внутрь которой понапихали жесткого коричневого картона, смятого, как оцинкованное железо на крышах курятников, и много бумаги: некоторые листки с печатным текстом, некоторые просто клочками. В середине упаковки лежала бутылка, не очень большая, черная, запечатанная пробкой с желтым сургучом.

Мы рассматривали всё это, положив на столик в детской. Пока остальные вырывали друг у друга бумаги в попытках прочесть, что же там написано, Освальд пошел искать штопор, чтобы проверить, что в бутылке. Штопор нашелся в ящике комода (штопор почему-то всегда отыскивается там, хотя ему полагается лежать в буфете в столовой), а к тому времени, как Освальд вернулся, остальные уже прочли бомльшую часть печатного текста.

– Вряд ли из этого выйдет толк. И вообще не очень-то хорошо торговать вином, – сказала Дора. – К тому же непросто вдруг начать что-то продавать, если у вас нет навыков.

– Ну, не знаю, – ответила Элис, – по-моему, я смогу.

Но у всех был порядком подавленный вид. Освальд спросил, как мы будем зарабатывать свои два фунта в неделю, и Дикки объяснил:

– Надо уговаривать людей попробовать эту дрянь в бутылке. Это херес… Он называется «Кастильский Аморозо». А когда кто-то попробует, ты убеждаешь купить вино, а потом пишешь тем, кто дал объявление, что их вино хотят купить… И тогда за каждую проданную дюжину бутылок получаешь два шиллинга от винных людей, так что если продашь двадцать дюжин бутылок в неделю, получишь свои два фунта. Вряд ли мы продадим так много.

– Может, в первую неделю и не продадим, – сказала Элис, – но когда люди распробуют прекрасное вино, они захотят еще и еще. Даже если мы получим всего десять шиллингов в неделю, это уже будет что-то, верно?

Освальд сказал, что, пожалуй, верно.

Тут Дикки вытащил штопором пробку. Пробка сильно поломалась и несколько ее кусочков упали в бутылку. Дора достала аптечный стаканчик с отметками – сколько наливать на чайную ложку, сколько на столовую – и мы договорились выпить по чайной ложечке, чтобы проверить, что же это за вино.

– Никто не должен пить больше, – распорядилась Дора, – каким бы вкусным оно ни оказалось.

Дора вела себя так, будто бутылка принадлежит ей. Наверное, так и было, ведь бутылку мы купили на одолженные у нее деньги.

Потом Дора отмерила чайную ложку, и ей пришлось выпить первой, потому что она старшая. Мы тут же спросили, на что это похоже, но Дора не сразу смогла заговорить.

– Похоже на лекарство, которое Ноэль принимал весной, – сказала она наконец. – Но, возможно, херес таким и должен быть.

Потом настал черед Освальда. Херес показался ему очень жгучим, но он промолчал, потому что хотел сперва проверить, что скажут другие.

Дикки заявил, что вкус просто отвратительный, а Элис предложила теперь попробовать Ноэлю.

Ноэль сказал, что это золотое вино богов, но ему пришлось прижать ко рту носовой платок, и я увидел, какую он скорчил рожу.

Потом свою порцию получил Эйч-Оу и выплюнул ее в камин, что было очень грубо и некрасиво, мы так ему и сказали.

Теперь была очередь Элис.

– Мне только половинку чайной ложки, Дора. Мы не должны выпить всю бутылку.

Элис попробовала и промолчала.

– Послушайте, я выхожу из игры, – вдруг заявил Дикки. – Я не собираюсь кружить по району, продавая соседям такую гадость. Забирайте бутылку, кто хочет. Quis?[9]

– Ego,[10] – опередила всех с ответом Элис. А потом сказала: – Я знаю, в чем проблема. Сахара маловато.

И мы сразу поняли, что проблема только в этом.

Мы взяли два куска сахара, растолкли на полу большим деревянным кубиком, превратив рафинад в порошок, и смешали со столовой ложкой вина. И вправду стало гораздо лучше, уже почти не противно.

– Вот увидите, когда попривыкнете, все будет в порядке, – сказал Дикки. Думаю, он пожалел, что поторопился спросить: «Quis?»

– В сахар попало много пыли, – заметила Элис. – Надо тщательно растолочь его на чистой бумажке, прежде чем сыпать в бутылку.

Дора сказала, что если вино в одной бутылке станет лучше, чем в той дюжине бутылок, которую закажут люди, это будет жульничеством, но Элис ответила, что Дора вечно поднимает шум из-за пустяков, а на самом деле все будет очень даже честно.

– Понимаете, я просто скажу им – совершенно честно – как мы улучшили вино, – объяснила она. – И когда привезут их бутылки, они смогут сами насыпать туда сахару.

Мы раздавили еще восемь кусочков сахара, очень аккуратно и тщательно, положив их между двумя листами бумаги, высыпали в бутылку, хорошенько ее потрясли и закупорили свернутой коричневой бумажкой, но не газетной, чтобы ядовитая типографская краска, намокнув, не попала в вино и никого не отравила. Мы заставили Пинчера попробовать, и он очень долго чихал. После этого, стоило показать ему бутылку, он тут же уползал под диван.

Потом мы спросили Элис, кому она решила продавать вино.

– Буду предлагать каждому, кто придет в наш дом, – сказала она. – А тем временем можно подумать, кому бы из соседей его отнести. Только надо экономить: в бутылке осталось не больше половины, даже с учетом сахара.

Нам не хотелось говорить Элизе, что мы затеяли, сам не знаю, почему. А в тот день она открывала и закрывала дверь очень быстро, поэтому налоговый инспектор и человек, перепутавший наш дом с соседним, ушли прежде, чем Элис успела попытаться всучить им «Кастильский Аморозо». Но около пяти часов Элиза ускользнула на полчасика повидаться с подругой, которая шила ей воскресную шляпку, а пока Элизы не было, в дверь постучали.

Элис пошла открывать, а мы наблюдали, перегнувшись через перила. Открыв дверь, она сразу спросила:

– Не хотите ли войти?

Тот, кто стучал, ответил:

– Я к вашему папе, мисс. Он дома?

– Войдите, пожалуйста, – настаивала Элис.

Тогда мужчина – по голосу было слышно, что пришел мужчина – спросил:

– Значит, он дома?

Но Элис только повторяла:

– Войдите, пожалуйста, – и наконец мужчина вошел и шумно зашаркал по коврику для ног.

Элис закрыла входную дверь, и мы увидели мясника с конвертом в руке. Он был не в синем халате, какой надевает, когда нарезает мясо в лавке, и мы разглядели его бриджи. Элис потом сказала, что он приехал на велосипеде.

Она провела мясника в столовую, где на столе уже стояла наготове бутылка «Кастильского Аморозо» и стаканчик для лекарства.

Остальные остались на лестнице, но Освальд прокрался вниз и заглянул в дверную щель.

– Пожалуйста, садитесь, – предложила Элис совершенно спокойно, хотя потом сказала мне, что чувствовала себя невероятно глупо.

Мясник сел, а Элис молча застыла перед ним… Если не считать того, что она вставила в кастильскую бутылку бумажную затычку и затеребила стаканчик с лекарством.

– Передашь своему папе, что я хочу с ним поговорить? – спросил мясник, когда ему надоело молчать.

– Думаю, он скоро придет, – ответила Элис.

И снова умолкла. Это начинало выглядеть по-идиотски, и Эйч-Оу рассмеялся. Я вернулся и дал ему тихий такой подзатыльник. Вряд ли мясник услышал, зато Элис услышала, и это вывело ее из оцепенения.

Она внезапно заговорила, очень быстро – так быстро, что я понял: она заранее вызубрила свою речь. Бо́льшую часть информации она почерпнула из инструкции.

– Я хочу обратить ваше внимание на этот образец хереса. Его называют кастильским чем-то там, и за такую цену ему нет равных ни по вкусу, ни по букету.

Мясник сказал:

– Ну… Я еще никогда…

– Хотите попробовать? – предложила Элис.

– Конечно, большое спасибо, мисс, – ответил мясник.

Элис налила ему немного.

Мясник отпил, облизнул губы, и мы решили, что он собирается сказать, как ему понравилось. Ничего подобного. Он поставил стаканчик для лекарств, в котором почти не убавилось вина (потом мы слили его обратно в бутылку, чтобы добро не пропадало), и спросил:

– Простите, мисс, но не сладковато ли?

– Настоящий херес не такой сладкий, – объяснила Элис. – Если вы закажете дюжину бутылок, он будет совсем другим… А нам больше нравится с сахаром. Я бы хотела, чтобы вы заказали бутылки.

Мясник спросил, зачем ей это нужно.

После долгого молчания Элис ответила:

– Я могу вам сказать, вы ведь сами занимаетесь бизнесом. Мы пытаемся уговорить людей купить вино, потому что получим по два шиллинга за каждую дюжину бутылок, которую они купят. Это называется порци… Порцент или что-то вроде того.

– Процент с продажи. Понятно, – сказал мясник, глядя на дырку в ковре.

– Понимаете, есть несколько причин, по которым мы хотим как можно быстрей сколотить состояние, – объяснила Элис.

– Само собой, – поддакнул мясник, глядя теперь на отклеивающиеся обои.

– И это, кажется, хороший способ, – продолжала Элис. – Мы заплатили два шиллинга за образец и инструкции, и там сказано, что можно легко зарабатывать два фунта в неделю в свободное время.

– Я очень надеюсь, мисс, что у вас получится, – сказал мясник.

Элис снова спросила, купит ли он вино?

– Херес – мое любимое вино, – признался мясник.

Элис предложила ему выпить еще.

– Нет, благодарю вас, мисс, – ответил он, – херес-то я люблю, да только мне от него делается так худо, просто беда. Но его пьет мой дядя. Положим, я закажу ему полдюжины в подарок на Рождество. Ну, мисс, вот вам шиллинг комиссионных.

Мясник вытащил пригоршню мелочи и дал ей шиллинг.

– Но я думала, мне заплатят те, кто торгует вином, – удивилась Элис.

Мясник объяснил, что за полдюжины не заплатят. А потом сказал, что не собирается больше ждать отца, но не попросит ли Элис папу ему написать?

Элис снова предложила выпить хересу, но мясник ответил что-то вроде:

– Боже упаси!

Потом Элис выпустила его из дома и, вернувшись к нам с шиллингом, спросила:

– Ну как?

Мы все ответили:

– Высший класс! – и весь вечер говорили о состоянии, которое начали сколачивать.

На следующий день к нам никто не приходил, но еще через день явилась дама, собиравшая деньги на строительство приюта для детей погибших моряков.

Когда мы ее засекли, я сошел вниз вместе с Элис, и мы объяснили, что у нас есть только шиллинг, да и тот нужен нам для другого дела. А потом Элис вдруг спросила:

– Не хотите ли отведать вина?

– Большое спасибо, – ответила дама, хотя явно удивилась.

Она не была юной леди. С ее накидки кое-где оторвался бисер, так что болтались коричневые нитки, а бумаги о погибших моряках она принесла в сумочке из тюленьей кожи, во многих местах сильно потрескавшейся. Мы дали ей столовую ложку вина в приличном бокале из буфета, потому что леди пьют из таких. Попробовав херес, она поспешно встала, одернула платье, захлопнула сумочку и сказала:

– Вы дурные, гадкие дети! Как вы смеете так надо мной шутить? Вам должно быть стыдно! Я напишу вашей маме о вашем поведении! Ты, ужасная девчонка, могла бы меня отравить. Но твоя мама…

– Мне очень жаль, – пролепетала Элис, – но мяснику вино понравилось, он только сказал, что оно сладковато. Пожалуйста, не пишите маме. Отец ужасно расстраивается, когда к ней приходят письма!

Элис чуть не плакала.

– Что ты хочешь сказать, глупая? – живо заинтересовалась дама. – Почему твой отец не любит, когда твоей матери приходят письма?

Но Элис только сказала:

– Ах вы!.. – все-таки разрыдалась и стремглав выбежала из комнаты.

Тут заговорил я:

– Наша мама умерла, и не могли бы вы уйти, прошу вас?

Дама с минуту смотрела на меня. Теперь у нее стал совсем другой вид.

– Прости, пожалуйста, я не знала, – сказала она. – Забудь о вине. Осмелюсь предположить, твоя младшая сестренка не хотела ничего дурного.

И она оглядела комнату точно так же, как это делал мясник. Потом повторила:

– Я не знала… Прости, пожалуйста…

– Ничего страшного, – ответил я, пожал ей руку и проводил.

Конечно, мы не могли просить ее купить вино после всего, что она сказала. Но, думаю, она была неплохая леди. Мне нравится, когда человек просит прощения, если есть за что просить, особенно взрослый. Взрослые так редко извиняются. Наверное, поэтому мы так ценим их извинения.

И все-таки нам с Элис еще долго было очень грустно. А когда я вернулся в столовую, я увидел, как там все изменилось с тех пор, как жива была мама. И мы стали другими, и отец стал другим, и всё стало совсем не таким, как прежде. Я рад, что подобные мысли приходят мне в голову не каждый день.

Я нашел Элис, передал ей, что сказала леди, а когда сестра перестала реветь, мы убрали бутылку и решили больше не пытаться продавать ее всем, кто к нам приходит. Остальным мы сказали только, что леди ничего не купила.

Но потом мы пошли на Пустошь, видели солдат и кукольное представление с Панчем и Джуди, а вернувшись, чувствовали себя уже гораздо лучше.

Бутылка лежала и пылилась; возможно, ее покрыл бы толстый слой вековой пыли, если бы к нам не зашел священник. Он не наш священник, наш священник мистер Бристлоу, и мы все его любим. Мы не стали бы пытаться продавать херес людям, которые нам нравятся, чтобы зарабатывать на них два фунта в неделю в свободное время. Но это был какой-то чужой священник, который спросил Элизу, не хотят ли милые детки посетить его маленькую воскресную школу. Мы всегда проводим воскресные дни с отцом. Но раз уж священник оставил Элизе свой адрес и попросил передать, чтобы мы пришли, мы решили его навестить – просто чтобы объяснить, как мы проводим воскресные вечера. А потом подумали: раз мы к нему пойдем, почему бы не захватить с собой херес?

– Одна я не пойду, – заявила Элис, – и ничего говорить не буду.

Дора сказала, что лучше вообще не ходить, но мы ответили:

– Вздор!

Дело кончилось тем, что она отправилась с нами. Я рад, что она пошла.

Освальд сказал, что если остальные не возражают, он все скажет сам, а что говорить, он вычитал в инструкции.

Рано утром в субботу мы отправились в дом священника и позвонили в колокольчик. В саду у нового красного дома не росли деревья, там была только желтая рыхлая земля и дорожки из гравия, аккуратные и сухие. Перед тем, как позвонить, мы услышали, как в доме кто-то позвал:

– Джейн! Джейн! – и подумали, что ни за что на свете не хотели бы очутиться на месте этой Джейн. Ее звали таким тоном, что нам стало ее жалко.

Дверь открыла очень аккуратная служанка в черном платье и белом фартуке; сквозь разноцветное стекло мы видели, как она завязывала тесемки, проходя по коридору. Судя по покрасневшему лицу, это и была Джейн.

Мы спросили, нельзя ли нам повидать мистера Мэллоу.

Служанка ответила, что мистер Мэллоу сейчас очень занят, он работает над проповедью, но она узнамет.

– Все в порядке, – сказал Освальд. – Он сам просил нас зайти.

Тогда служанка нас впустила, закрыла входную дверь и провела нас в очень опрятную комнату с несколькими скучными картинами, фисгармонией и книжным шкафом, полным книг с черными обложками с белыми наклейками. Мистер Мэллоу сидел за письменным столом и что-то переписывал из книги. Он был толстым, низеньким и в очках.

Когда мы вошли, он прикрыл свои записи – уж не знаю, почему. У него был довольно сердитый вид, и мы слышали, как Джейн или еще кого-то ругают в коридоре. Я надеялся, не за то, что она нас впустила, но точно не знал.

– Ну, – сказал священник, – в чем дело?

– Вы просили нас зайти, – напомнила Дора, – насчет вашей маленькой воскресной школы. Мы – Бэстейблы с Люишем-роуд.

– Ах, да, – сказал он. – Значит, вы придёте завтра?

Священник взял ручку и принялся ее вертеть, не предлагая нам сесть. Но некоторые из нас все-таки сели.

– Мы всегда проводим воскресный день с отцом, – ответила Дора, – но мы хотели поблагодарить вас за то, что вы были так добры и пригласили нас.

– А еще мы хотели вас кое о чем спросить, – вступил Освальд и сделал знак Элис, чтобы она налила хересу. Она так и сделала – за спиной Освальда.

– У меня мало времени, – сказал мистер Мэллоу, взглянув на часы, – но все же…

Тут он пробормотал что-то о пастве и продолжал:

– Скажи, что тебя беспокоит, маленький человечек, и я постараюсь помочь, чем смогу. Чего же ты хочешь?

Освальд быстро взял у Элис стакан, протянул священнику и сказал:

– Я хочу знать, что вы думаете насчет этого.

– Этого? – переспросил священник. – А что это такое?

– Образец, – объяснил Освальд, – но тут вполне достаточно, чтобы распробовать.

Элис, наверное, слишком переволновалась, чтобы отмерить точную дозу, и бухнула целых полстакана.

– Образец? – спросил святой отец, беря стакан.

– Да, – продолжал Освальд, – исключительная возможность. Крепкое и с ореховым послевкусием.

– На вкус действительно очень похоже на бразильский орех, – вставила словечко Элис.

Викарий переводил взгляд с Элис на Освальда и обратно, а Освальд продолжал рассказывать о том, что узнал из инструкции. Священник напряженно держал стакан на отлете, как будто у него закостенел локоть.

– Качество, которое никогда не предлагалось за такую цену. Старый нежный Аморо… как его там…

– Аморолио, – подсказал Эйч-Оу.

– Аморозо, – вспомнил Освальд. – А ты, Эйч-Оу, заткнись… «Кастильский Аморозо»… это настоящее послеобеденное вино, возбуждающее и в то же время…

– Вино? – переспросил мистер Мэллоу, отодвигая стакан еще дальше. – Ну знаете ли!

Его голос сделался густым и сильным (думаю, таким голосом он говорит в церкви), когда он вопросил:

– Разве вас не учили, что именно употребление вина и спиртных напитков – да, в том числе пива! – наполняет половину английских домов больными маленькими детьми и опустившимися, достойными презрения родителями?

– Нет, если положить в вино сахара, – твердо сказала Элис. – Восемь кусков на бутылку, а после ее встряхнуть. Каждый из нас выпил больше чайной ложки, и мы не заболели. У Эйч-Оу был понос совсем из-за другого, скорее всего, из-за желудей, которые он принес из парка.

Священник, казалось, потерял дар речи от обуревающих его противоречивых чувств, но тут дверь отворилась и вошла дама. Высокая, худая, но крепкая с виду, в белом чепце с кружевами и уродливым фиолетовым цветком. Я уверен, что она подслушивала под дверью.

– Но зачем, – снова заговорил викарий, – зачем вы принесли мне на пробу эту ужасную жидкость, это проклятие нашей страны?

– Потому что мы думали – вы можете его купить, – сказала Дора, которая никогда не понимает, когда игра закончена. – В книгах пастор любит выпить бутылку старого портвейна, а новый херес ничем не хуже – если он с сахаром – для любителей хереса. А если вы закажете дюжину бутылок, мы получим два шиллинга.

Дама сказала (тем самым голосом, который бранился за дверью):

– Боже милостивый! Мерзкие, грязные создания! Неужели нет никого, кто мог бы наставить их на путь истинный?

Дора встала.

– Нет, мы не такие, как вы говорите, но нам жаль, что мы сюда пришли, раз вы нас обзываете. Мы хотим стать такими же богатыми, как мистер Мэллоу… Только никто не станет слушать нас, если мы будем проповедовать, поэтому для нас нет смысла переписывать проповеди, как делает он.

По-моему, Дора умно их отбрила, хоть и не очень вежливо.

Я сказал, что, может, нам лучше уйти, и дама ответила:

– Еще бы!

Но когда мы собирались завернуть бутылку и стакан, чтобы унести, священник сказал:

– Нет, можете их оставить.

Мы так расстроились, что оставили, хотя стакан был вовсе не его.

Мы шли домой очень быстро и почти не разговаривали, а потом девочки сразу отправились в свою комнату. Когда я пришел к ним сказать, что чай готов и к чаю есть кекс, Дора плакала навзрыд, а Элис ее обнимала. Боюсь, в этой главе много слез, но тут уж ничего не поделаешь. Девчонки иногда плачут, наверное, такая у них натура, остается их только пожалеть.

– Все бесполезно, – говорила Дора, – вы все меня ненавидите и считаете занудой и поучалкой, но я стараюсь поступать правильно… Я так стараюсь! Освальд, уходи, не смейся надо мной!

– Я не смеюсь, сестренка, не плачь, милая.

Мама научила меня называть ее сестренкой, когда мы были совсем маленькими и еще до того, как родились другие, но я почему-то не часто так делаю, ведь теперь мы уже выросли. Я погладил Дору по спине, а она положила голову мне на рукав, все время держась за Элис, и продолжала плакать. Она была в том состоянии, когда люди то смеются, то плачут и говорят то, чего не сказали бы в другое время.

– О боже, боже… Я так стараюсь, так стараюсь. А когда мама умирала, она сказала: «Дора, позаботься об остальных, научи их быть хорошими, не дай попасть в беду и сделай так, чтобы они были счастливы». Она сказала: «Позаботься о них ради меня, Дора, дорогая». И я пыталась, а вы все ненавидите меня за это. А сегодня я позволила вам сделать, как вы хотели, хотя с самого начала знала, что это глупость.

Надеюсь, вы не сочтете меня размазней, но я несколько раз поцеловал Дору. Потому что девочкам это нравится. И я никогда больше не буду говорить, что она слишком часто ведет себя как хорошая старшая сестра из книжки. Вот, я выложил все начистоту, хотя мне неприятно об этом рассказывать. Да, я слишком грубо обходился с Дорой, но никогда больше так не буду. Она добрая и милая; конечно, мы раньше не знали, что ей сказала мама, иначе не стали бы ее дразнить. Мы ничего не рассказали малышам, но я попросил Элис поговорить с Дикки, и мы втроем можем приструнить младших, если потребуется.

Все это заставило нас забыть о хересе, но около восьми часов раздался стук в дверь, и Элиза пошла открывать. Мы увидели, что явилась бедная Джейн, если ее и вправду звали Джейн, служанка из дома викария. Она протянула сверток в оберточной бумаге и письмо. А спустя три минуты отец позвал нас в свой кабинет.

Там на столе лежал развернутый пакет с нашей бутылкой и стаканом, а в руке отец держал письмо. Показав на бутылку, он со вздохом спросил:

– Что вы на этот раз натворили?

Письмо было написано мелкими черными буквами на четырех больших страницах.

Тут Дикки рассказал отцу всё, что знал (потому что мы с Элис не говорили ему о леди, хлопотавшей насчет детей погибших моряков).

– А мистер Мэллоу написал, что все-таки купит дюжину хереса? – спросила Элис, когда Дикки умолк. – С сахаром и вправду не так уж плохо.

Отец ответил, что вряд ли священники могут позволить себе такое дорогое вино, а вот сам он не прочь попробовать. Поэтому мы уступили ему все, что у нас осталось, ведь по возвращении домой мы всё равно решили отказаться от попыток заработать два фунта в неделю в свободное время.

Отец попробовал, после чего поступил точно так же, как Эйч-Оу, когда тот получил свою ложку. Конечно, папе мы замечания не сделали.

И тут отец начал смеяться, да так, что мне показалось – он никогда не остановится. Думаю, его развеселил херес, потому что я где-то читал, что «вино радует сердце человека». Отец выпил совсем немного, значит, это и вправду было хорошее послеобеденное вино, возбуждающее и в то же время… Забыл, как там дальше.

Отсмеявшись, отец сказал:

– Все в порядке, дети. Только больше так не делайте. В виноторговле слишком большая конкуренция. И мне казалось – вы обещали советоваться со мной, прежде чем заняться бизнесом.

– Я думал, ты имел в виду покупку бизнеса, – ответил Дикки. – А мы работали только за процент с продажи.

Папа снова рассмеялся. Я рад, что мы получили «Кастильский Аморозо», ведь он так развеселил отца, как его нипочем не развеселить, даже если рассказывать анекдоты или подсунуть ему комикс.