В 1945 году Хайек вмешался в знаменитую дискуссию об экономическом расчете в социалистической экономике, опубликовав эссе «Использование знаний в обществе» (The Use of Knowledge in Society). Людвиг фон Мизес, принадлежавший австрийской экономической школе, инициировал дискуссию, утверждая, что в отсутствие товарных цен в качестве расчетной единицы рациональные экономические расчеты в условиях централизованной бюрократии социалистической экономики невозможны. Ему оппонировали экономисты-марксисты, в частности, Оскар Ланге, который поставил под сомнение важность таких единиц расчета, как деньги и рабочее время, в формировании цен. Хайек согласился с Мизесом, своим наставником, но сформулировал антисоциалистический аргумент иначе. Он утверждал, что экономический порядок представляет собой вопрос спонтанного знания, а не математической точности. Хайек рассматривал товарное ценообразование как спонтанный порядок, возникающий из неявного знания, то есть как «проблему использования знания, которое никому не дано во всей полноте». Из-за этой неполноты эффективно уловить знание не способны ни централизованные институты, ни технические вычислительные аппараты. Знаменитое высказывание Хайека о децентрализованной рациональности рынка звучит так:

Специфический характер проблемы рационального экономического порядка обусловлен именно тем, что знание обстоятельств, которым мы должны пользоваться, никогда не существует в концентрированной или интегрированной форме, но только в виде рассеянных частиц неполных и зачастую противоречивых знаний, которыми обладают все отдельные индивиды. Таким образом, экономическая проблема общества – это не просто проблема размещения данных ресурсов, если под данными понимается то, что они даны какому-то одному уму, сознательно решающему проблему, поставленную перед ним этими данными. Это, скорее, проблема, как обеспечить наилучшее использование ресурсов, известных каждому члену общества, для целей, чья относительная важность известна только этим индивидам. Или, короче, это проблема использования знания, которое никому не дано во всей его полноте[433].

Филип Мировски и Эдвард Ник-Ха считают, что нашли здесь «первую заповедь неолиберализма. Рынки существуют не для того, чтобы распределять физические ресурсы, а для того, чтобы интегрировать и распространять так называемые знания»[434]. Любопытно, что идея, согласно которой знание распределено по системе и не принадлежит какому-либо отдельному компоненту в ее совокупности, исходит из теории нелокальности функций мозга, сформулированной Монаковым. Ученый, в лаборатории которого, повторимся, Хайек работал в 1920 году ассистентом, предположил, что когнитивные функции (включая память) не ограничены одной конкретной частью, а распределены по всему мозгу. Он ввел термин «диашиз» (от греческого «полный шок»), чтобы описать способность поврежденного мозга восстанавливать когнитивные функции путем нейронной реорганизации[435]. Холистическую модель мозга, придуманную фон Монаковым, – то, что сегодня бы назвали «нейропластичностью», – систематизировал гештальт-невролог Курт Гольдштейн, работы которого Хайек читал и часто цитировал[436].

Идея Хайека, что рынок – место распределенного знания, не возникла из изучения экономических явлений, а была экстраполирована из холистической неврологии и ранних теорий нейропластичности. В «Сенсорном порядке» экономист также ссылается на идею нейрофизиолога Карла Лешли об эквипотенциальности мозга, которая имеет сходство с идеями фон Монакова и Гольдштейна:

Определенные психические процессы, которые обычно основаны на импульсах, протекающих в определенных волокнах, в случае разрушения этих волокон могут быть заново приобретены с использованием других волокон. Определенные ассоциации могут эффективно осуществляться через альтернативные пучки связи, так что, если один путь связи разрывается, оставшиеся способны давать результат. Такие эффекты наблюдались и описывались под названиями «заместительное функционирование» и «эквипотенциальность»[437].

Как предположил в том числе фон Нейман, холистическая неврология повлияла не только на идею Хайека о распределении знаний на рынке, но и на архитектуру распределенной памяти в вычислительных машинах[438]. В книге 1961 года «Принципы нейродинамики» Розенблатт также признал, что замечания Лешли и фон Неймана о распределенной архитектуре мозга стали одним из основных источников вдохновения при разработке нейронной сети перцептрон[439].

Децентрализовав знания в экономической парадигме, Хайек провел еще одну важную операцию децентрализации: мобилизацию неявного знания[440]. На Хайека также повлияла знаменитая статья 1945 года «Знать-как и знать-что». Ее автор, Гилберт Райл, защищал статус знания-как и навыков перед лицом, как предполагалось, «высших» форм сознательного и процедурного знания[441]. Хайек пишет:

«Знание-как» состоит в способности действовать в соответствии с правилами, которые мы можем раскрыть, но которые нам не нужно уметь формулировать, чтобы следовать им… Правила, которые мы не можем сформулировать, регулируют не только действия. Они также управляют нашим восприятием – в особенности восприятием действий других людей. Ребенок, который говорит грамматически верно, не зная правил грамматики, не только понимает все оттенки смысла, выраженные другими людьми в соответствии с этими правилами, но и способен исправить грамматическую ошибку в речи других[442].

То, что мы распознаём как целенаправленное поведение, – это поведение, следующее правилу, с которым мы знакомы, но которое нам необязательно знать в явном виде. Когда к нам подходит человек, мы распознаём, настроен ли он враждебно (или дружески), ведет ли игру, хочет ли продать товар или заняться любовью, но мы понятия не имеем, как это распознаём[443].

Холистическая неврология того времени выражала те же взгляды. Для Гольдштейна, например, бессознательное – это не локус первичных инстинктов, управляющих сознательным умом, как считали его предшественники-фрейдисты, а скорее локус абстрактных способов поведения, столь же важных, как и сознательные. С такой точки зрения бессознательное представляет собой пространство правил в процессе становления и зачаточных абстракций, которые необходимо довести до совершенства[444]. Благодаря исследованиям Хайек смог заявить, что бессознательное поведение также обладает силой создавать привычки, нормы и абстракции. Это наблюдение развивают Мировски и Ник-Кхах, указывая, что «для Хайека рациональность в значительной степени была бессознательной… Знание больше не напоминало энтропию или волшебную пыль; теперь оно походило на огромный затонувший айсберг, на девять десятых невидимый»[445]. Несмотря на всю привлекательность, аналогия с «подводной» рациональностью не совсем точно отражает позицию Хайека. Переворачивая обычную топологию разума, он предположил, что неявное знание не подсознательное, а скорее «надсознательное» или «метасознательное»[446]. Хайек подчеркивал, что существуют метасознательные правила, столь же абстрактные, как и сознательные:

Хотя мы явно часто не осознаем умственные процессы, потому что они еще не поднялись до уровня сознания, а продолжаются на более низких (как физиологически, так и психологически) уровнях, нет причин считать, что сознательный уровень должен быть самым высоким. И существует много оснований, которые делают вероятным следующий факт: чтобы быть сознательными, процессы должны направляться сверхсознательным порядком, который не может выступать объектом собственных представлений. Таким образом, умственные события могут быть бессознательными и непередаваемыми, потому что происходят на слишком высоком или слишком низком уровне[447].

От Хайека ускользнуло, что эту децентрализованную и бессознательную рациональность можно найти не только в рынках, но и в других формах человеческой организации и сотрудничества. Маркс, например, признавал разделение труда в мастерских и мануфактурах формой стихийной и бессознательной рациональности[448]. Капитал, по Марксу, эксплуатирует рабочих не только индивидуально, но и посредством общественного сотрудничества, которое усиливается разделением труда и машин. Маркс приписывал силу разделения труда фигуре совокупного рабочего (Gesamtarbeiter), которая не сводится к сумме отдельных задач (см. главу 4). Схожим образом для Хайека рынок был спонтанной формой самоорганизации, которая представляет собой нечто большее, чем простую сумму индивидуальных обменов. Однако Маркс вслед за Чарльзом Бэббиджем осознавал, что спонтанную рациональность труда могут захватить фабричная система и технологические инновации, а Хайек, напротив, считал захват рациональности рынка техническими или институциональными аппаратами невозможным (в случае, если он все же будет осуществлен, то это сделают нелиберальные силы). Хайек не мог предсказать, что в самом начале XXI века цифровые сети и крупные центры обработки данных, использующие полностью искусственные нейронные сети, о которых говорили кибернетики, будут отслеживать и вычислять социальное поведение и коллективную рациональность в режиме реального времени, знаменуя собой высокоэффективный режим экстрактивизма знаний в глобальном масштабе.