Гегель рассматривал труд как абстракцию, которая формирует машины и субъективность. В «Йенской реальной философии» (лекциях 1805–1806 годов) он дал определение абстрактному труду, интерпретируя, скорее всего, соображения Адама Смита о разделении труда и изобретении машин:

Сам его труд становится совершенно механическим или принадлежит какой-либо простой определенности; но чем абстрактнее становится последняя, тем более он (индивид) есть лишь абстрактная деятельность, и благодаря этому он в состоянии изъять себя из (процесса) труда и на место своей деятельности поставить деятельность внешней природы. Ему нужно только движение, и он находит таковое во внешней природе, или чистое движение есть именно отношение абстрактных форм пространства и времени – абстрактная внешняя деятельность, машина[301].

Гегель определил абстрактный труд тем же образом и позднее в «Философии права» (1820): «Абстракция в производстве делает, далее, труд все более и более механичным и тем самым делает его подготовленным к тому, чтобы человек отошел от него и поставил на место себя машину»[302]. Маркс взломал интерпретацию Гегеля, заявив, что социальной абстракцией интересов служит не только разделение труда, но и наемный труд, то есть господство капитала над трудом. Капитализм превратил человеческий труд в абстракцию, но эта абстракция обрела форму товара. При промышленном капитализме труд измеряется в абстрактных единицах времени, превращается во всеобщий эквивалент и продается как товар, будучи при этом самой сутью всех товаров[303]. Маркс рассматривал абстракцию труда прежде всего как функцию капитала, как зарплатное отношение.

Процесс абстракции по-разному влиял на пространство, время, энергию, труд и знания в индустриальную эпоху, и его силу нельзя считать выражением одного лишь технокапитализма. Все претендуют на владение абстракцией. Но кому, на самом деле, принадлежит сила абстракции? Кто или что обладает политической агентностью, которая формирует социальные абстракции истории?