В XX веке Гарри Браверман был, вероятно, первым марксистом, который заново открыл в области вычислений новаторские эксперименты Бэббиджа, оказавшие влияние на марксистскую теорию разделения труда[286]. Хотя Маркс читал работы Томпсона, Годскина и Бэббиджа, он никогда не использовал понятие умственного труда – вероятно потому, что не хотел поддерживать рабочую аристократию квалифицированных ремесленников в качестве политического субъекта, отдельного от рабочего класса. Для Маркса труд всегда коллективен: не существует индивидуального труда, который был бы более престижен, чем другие его виды. Следовательно, умственный труд всегда всеобщ; разум по определению социален. Вместо познавательной теории труда, которая отдает приоритет сознательной деятельности, как у Томпсона и Годскина, Маркс поддерживает трудовую теорию познания, которая признает когнитивную важность форм труда – общественных, распределенных, спонтанных и бессознательных. Разумность возникает из абстрактной совокупности простых движений рабочих и микрорешений, которые они принимают, даже (и в особенности) если эти движения и микрорешения неосознанные[287]. В общих исследованиях интеллекта и истории технологий эта область предстает в виде промежуточных миров коллективного разума и бессознательной кооперации, а также миров «механизированного знания» и «осознанной механики»[288]. Бэббидж обеспечил Маркса действенной парадигмой, позволяющей преодолеть гегелевский Geist и объединить знания, науку и всеобщий интеллект в производство.

Как уже подчеркивалось, в марксизме исчезает различие между физическим и умственным трудом, потому что с абстрактной перспективы капитала весь наемный труд без различений производит прибавочную стоимость. Любой труд абстрактен. Однако абстрактный «глаз» капитала, регулирующий трудовую теорию стоимости, использует для измерения труда специфический инструмент – часы. Таким образом, то, что выглядит универсальным законом, основано на метрике совершенно обыденной технологии. Часы не универсальны[289]. Машины могут навязывать иные метрики труда, отличные от временных, как это недавно произошло в аналитике социальных данных. Новые инструменты определяют новые области науки, как и новые области труда, будучи им порожденными[290]. Любая новая машина представляет собой новую конфигурацию пространства, времени и социальных отношений, и она проецирует новые метрики элементов этой конфигурации[291]. В викторианскую эпоху метрология умственного труда существовала лишь в зачаточном состоянии. Элементарная эконометрика знания возникает только в XX веке с появлением первой теории информации. Основное положение этой главы заключается в том, что трудовая теория стоимости Маркса не решила вопрос о метриках знания и разумности, который следовал из анализа машинного проектирования и принципа Бэббиджа.

Следуя Браверману и Шафферу, можно добавить, что Бэббидж создал не только трудовую теорию машины, но и трудовую теорию машинного разума[292]. Счетные машины Бэббиджа («интеллектуальные машины» того времени) действительно служили воплощением аналитического взгляда хозяина фабрики. Родственники паноптикума Иеремии Бентама, они одновременно были инструментами и наблюдения, и измерения труда. Именно эту идею мы должны рассмотреть, перевернуть и применить к эпохе ИИ и его политической критике, чтобы показать: вычислительные инфраструктуры представляют собой суть конкретизации труда[293].