Какова экономическая ценность знаний и науки? Какую роль они играют в капиталистическом накоплении? Маркс исследовал эти вопросы в эпоху расцвета технической сложности, технического интеллекта и крупных инфраструктур, таких как железнодорожные и телеграфные сети. В пассаже о всеобщем интеллекте Маркс рассматривал знание трояко: во-первых, как «непосредственную производительную силу» (unmittelbaren Produktivkraft); во-вторых, в форме «общественных производительных сил» (gesellschaftlichen Produktivkräfte); и в-третьих, как «социальную практику» (gesellschaftlichen Praxis), которая не представляет собой абстрактное знание как таковое:

Природа не строит ни машин, ни локомотивов, ни железных дорог, ни *электрического телеграфа* [electric telegraphs], ни *сельфакторов* [self-acting mules], и т. д. Все это – продукты человеческого труда, природный материал, превращенный в органы человеческой воли, властвующей над природой, или человеческой деятельности в природе. Все это – созданные человеческой рукой органы человеческого мозга, овеществленная сила знания. Развитие основного капитала является показателем того, до какой степени всеобщее общественное *знание* [knowledge] превратилось в непосредственную производительную силу, и отсюда – показателем того, до какой степени условия самого общественного жизненного процесса подчинены контролю *всеобщего интеллекта* [general intelligence] и преобразованы в соответствии с ним; до какой степени общественные производительные силы созданы не только в форме знания, но и как непосредственные органы общественной практики, реального жизненного процесса[268].

Всеобщий интеллект становится агентом общественных преобразований в том ключе, который ясно перекликается с оптимизмом Томпсона, полагавшего, что «распределение знаний» способствует «добровольному равенству в распределении богатства». «Фрагмент о машинах» содержит неразрешенную напряженность между знанием, объективированном в машине (в результате «развития основного капитала»), и знанием, выраженном общественным производством («развитие общественной личности»). Маркс полагает, что процессом производства руководит примат знания, а самим знанием – примат практики. Тот же тезис звучит в «Капитале», когда Маркс говорит о давлении производственного труда на нервную систему рабочих. Он сравнивает экономическую ценность индивидуальной виртуозности с ценностью науки. Реальная конкуренция между ними маловероятна, поскольку в результате длительного процесса «разделения интеллектуальных способностей» виртуозность рабочего отступает перед громадой науки, природной энергии и общественного труда, который приводит в движение машины:

Отделение интеллектуальных сил процесса производства от физического труда и превращение их во власть капитала над трудом получает свое завершение, как уже указывалось раньше, в крупной промышленности, построенной на базе машин. Частичное искусство отдельного машинного рабочего, подвергшегося опустошению, исчезает как ничтожная и не имеющая никакого значения деталь перед наукой, перед колоссальными силами природы и перед общественным массовым трудом, воплощенными в системе машин и создающими вместе с последней власть «хозяина»[269].

Во «Фрагменте» мы видим не только отождествление знания с чуждой силой, воплощенной в машине (как у Томпсона), но и попытку оценить масштаб его валоризации (чего у Томпсона нет). Для этой цели Маркс использует для оценки накопления знаний тот критерий, который берется из работы социалиста-рикардианца Томаса Годскина (см. предыдущую главу). Маркс часто цитирует его книгу «Популярная политическая экономия» (1827), а также восхваляет «Защиту труда от притязаний капитала» (1825). Годскин противопоставлял основной капитал – конкретное накопление труда, знаний и науки – «фикции» оборотного капитала. В Grundrisse отзвук идей Годскина прослеживается в утверждении Маркса, что машины представляют собой «наиболее адекватную форму основного капитала»:

Накопление знаний и навыков, накопление всеобщих производительных сил общественного мозга поглощается капиталом в противовес труду и поэтому выступает как свойство капитала, а более определенно – как свойство основного капитала, коль скоро он вступает в процесс производства в качестве подлинного средства производства. Следовательно, система машин выступает как наиболее адекватная форма основного капитала, а основной капитал… – как наиболее адекватная форма капитала вообще[270].

Модернизируя девиз Бэкона «Знание – сила», авторы индустриальной эпохи (в частности, Бэббидж, Томпсон и Годскин) утверждали, что знание, без сомнения, – производительная и экономическая сила. Повторю, что для Годскина, как и для Томпсона, труд выступал прежде всего умственным трудом, то есть знанием. Умственный труд – «труд изучения и установления тех средств, при помощи которых материальный мир доставляет нам наибольшее богатство»[271]: «Если бы не было умственного труда, то не было бы физической ловкости не было бы способности к изобретению машин»[272].

Важно отметить, что для Годскина не существует ни интеллектуальной иерархии, ни разделения «рук» и «головы», ни рабочей аристократии, нуждающейся в продвижении по службе: «Как умственный, так и физический труд затрачиваются почти каждым индивидуумом»[273]. В «Капитале» Маркс, по сути, цитирует Годскина, подчеркивая, что навыки – общий ресурс, которым пользуются все работники и который передается из поколения в поколение[274]. То есть знание – это сила, которая коллективно производится и делится на всех, и она составляет (вместе с машинами и инфраструктурой) ядро основного капитала, которое должны вернуть себе рабочие (в противовес «фикции» оборотного капитала)[275].

Самые визионерские пассажи из Grundrisse связаны с кризисом капитализма, вызванным тем, что труд теряет центральное значение. В результате кризис переживает и трудовая теория стоимости: «Непосредственный труд и его количество исчезают в качестве определяющего принципа производства… по отношению к всеобщему научному труду, по отношению к технологическому применению естествознания… и по отношению к той всеобщей производительной силе, которая вырастает из общественного расчленения труда».[276] Далее Маркс пишет:

Сам капитал представляет собой совершающее процесс противоречие, состоящее в том, что он, с одной стороны, стремится свести рабочее время к минимуму, а, с другой стороны, делает рабочее время единственной мерой и источником богатства. <…> С одной стороны, капитал вызывает к жизни все силы науки и природы, точно так же как и силы общественной комбинации и социального общения, – для того чтобы созидание богатства сделать независимым (относительно) от затраченного на это созидание рабочего времени. С другой стороны, капитал хочет эти созданные таким путем колоссальные общественные силы измерять рабочим временем и втиснуть их в пределы, необходимые для того, чтобы уже созданную стоимость сохранить в качестве стоимости. Производительные силы и общественные отношения – и те и другие являются различными сторонами развития общественного индивида – представляются капиталу лишь средством и служат ему лишь средством для того, чтобы производить на своей ограниченной основе. Но в действительности они представляют собой материальные условия для того, чтобы взорвать эту основу[277].

То, что кажется противоречием в системе Маркса (труд утрачивает центральное значение), на самом деле представляет собой следствие этого центрального значения. Повсюду в мире рабочие работали достаточно! Они производили так много и так долго, что накопленный ими труд (в виде машин, инфраструктур и коллективных знаний) влиял на норму прибыли и замедлял экономику. Именно этот тезис о противопоставлении производительности труда непроизводительности капитала можно найти у Годскина в книге «Труд защищается от капитала» (Labour Defended against Capital). Маркс пытается доказать, что накопление основного капитала (в виде машин, инфраструктур, коллективных знаний и науки) может оказывать серьезные побочные эффекты на оборотный капитал (помимо возможного кризиса перепроизводства). В Grundrisse он исследует гипотезу, согласно которой рост коллективных и технических знаний способен подорвать господство капитала, как это предвидели Томпсон и Годскин. В конечном итоге утопический энтузиазм Grundrisse в «Капитале» поглотил реалистический расчет относительной прибавочной стоимости, которая усваивается в виде метрики машин и неявной метрики стоимости знания.