«Самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове»[254]. Так Маркс пишет в «Капитале», что труд – это умственная и индивидуальная деятельность. Однако политическим изобретателем машины остается коллективное разделение труда, или общий труд[255]. Процесс отчуждения навыков и знаний запускается, как только машины начинают противостоять труду и заменять его. Орудия переходят от рабочего к машине, и тот же процесс происходит со знанием: «Вместе с рабочим орудием и виртуозность в управлении им переходит от рабочего к машине»[256]. Машина как таковая представляет собой не что иное, как кристаллизацию коллективного знания. Маркс осуждает это отчуждение человеческого разума, цитируя Оуэна:

Со времени всеобщего внедрения неодушевленных механизмов в британские мануфактуры с людьми за немногими исключениями обращаются как с второстепенной и менее важной машиной, и гораздо больше внимания уделяется усовершенствованию сырых материалов – дерева и металлов, чем усовершенствованию тела и духа[257].

Внедрение машин знаменует драматический диалектический поворот в истории труда, когда рабочий перестает быть субъектом машины и становится объектом капитала: «Средство труда делает рабочего самостоятельным, превращает его в собственника. Система машин – в качестве основного капитала – делает рабочего несамостоятельным, делает его присвоенным»[258]. Этот сдвиг власти от человека к машине, произошедший в викторианскую эпоху, дал начало новой образности, в которой машины стали приобретать черты живых организмов, а рабочие – черты автоматов[259]:

Теперь, наоборот, машина, обладающая вместо рабочего умением и силой, сама является виртуозом; сама машина имеет собственную душу в виде действующих в ней механических законов… Деятельность рабочего, сводящаяся к простой абстракции деятельности, всесторонне определяется и регулируется движением машин, а не наоборот. Наука, заставляющая неодушевленные члены системы машин посредством ее конструкции действовать целесообразно как автомат, не существует в сознании рабочего, а посредством машины воздействует на него как чуждая ему сила, как сила самой машины[260].

Маркс продолжает размышлять об отчуждении знания рабочих в «Капитале», где процесс извлечения знаний завершается полным отделением науки как производительного агента от труда:

Познания, предусмотрительность и воля, проявляемые хотя бы и в незначительном размере самостоятельным земледельцем или ремесленником, – подобно тому как дикарь в своей личной хитрости и ловкости проявляет разнообразные элементы всего военного искусства, – требуются здесь только от всей мастерской в целом. Духовные потенции производства расширяют свой масштаб на одной стороне именно потому, что на многих других сторонах они исчезают совершенно. То, что теряют частичные рабочие, сосредоточивается в противовес им в капитале. Мануфактурное разделение труда приводит к тому, что духовные потенции материального процесса производства противостоят рабочим как чужая собственность и порабощающая их сила. Этот процесс отделения начинается в простой кооперации, где капиталист по отношению к отдельному рабочему представляет собою единство и волю общественно-трудового тела. Он развивается далее в мануфактуре, которая уродует рабочего, превращая его в частичного рабочего. Он завершается в крупной промышленности, которая отделяет науку, как самостоятельную потенцию производства, от труда и заставляет ее служить капиталу[261].

Маркс сопровождает этот отрывок из «Капитала» сноской на томпсоновское «Исследование принципов распределения богатства». Вот она:

Человек науки отделяется от производительного рабочего целой пропастью, и наука вместо того, чтобы служить в руках рабочего средством для увеличения его собственной производительной силы, почти везде противопоставляет себя ему… Познание становится орудием, которое способно отделиться от труда и выступить против него враждебно[262].

Томпсон дает определение познавательного труда, которое предшествует идеям теоретиков общества знания и когнитивного труда XX века. Как показано в предыдущей главе, Томпсон всегда включал в определение труда «количество знаний, необходимое для его направления. Без этого знания труд оставался бы не более, чем грубой силой»[263]. В типичном для последователей Оуэна полемическом стиле Томпсон писал, что машины унижают «общие интеллектуальные способности» рабочих, которые сведены к «вымуштрованным автоматам». Соответственно, фабрика – это аппарат, который удерживает рабочих «в неведении о тайных пружинах, управляющих машиной», и подавляет «общие силы разумов», так что «плоды трудов были отняты сотнями ухищрений»[264]. В разных отрывках Томпсон использовал выражения («всеобщий интеллект», «всеобщая интеллектуальная сила», «всеобщее знание» и «всеобщая сила умов»), которые напрямую перекликаются с идентичными или эквивалентными терминами в Grundrisse Маркса («всеобщий социальный труд», «всеобщий научный труд», «всеобщие производительные силы человеческого мозга», «всеобщее социальное знание» и «общественный интеллект»)[265]. Подчеркну сказанное в эпиграфе к этой главе: Томпсон провел прямую связь между созданием преимущественно мужского белого всеобщего интеллекта и проблемами гендерной и расовой дискриминации. По мнению Томпсона, люди придерживаются расистских и шовинистских взглядов из-за отсутствия надлежащих знаний и образования:

Почему же, могут спросить в ответ, чернокожие и женщины пребывают в рабстве? Потому что белые в одном случае и мужчины в другом создали законы. Не имея нужных знаний, белые и мужчины ошибочно полагают, что угнетать чернокожих и женщин – в их интересах[266].

Маркс также признавал существование психопатологий промышленного труда и тактики удержания рабочей силы как можно более неграмотной. Он цитировал наставника Адама Смита, шотландского философа Адама Фергюсона, который пришел к такому выводу столетием ранее:

Невежество есть мать промышленности, как и суеверий. Сила размышления и воображения подвержена ошибкам; но привычка двигать рукой или ногой не зависит ни от того, ни от другого. Поэтому мануфактуры лучше всего процветают там, где наиболее подавлена духовная жизнь, так что мастерская может рассматриваться как машина, части которой составляют люди[267].

Это должно служить напоминанием, что публичная мифология искусственного интеллекта всегда действовала на стороне капитала, имея в качестве скрытой повестки поощрение человеческой глупости, заключающейся в том числе в распространении расистских и сексистских идеологий.