На карикатуре 1828 года из серии «Марш интеллекта» художник Уильям Хит изобразил гигантский автомат, который широко шагает, сжимая метлу, чтобы смести пыльную массу клерков, духовенства и бюрократов – фигуры старого порядка и устаревших законов (см. рис. 4.1). Живот автомата – паровой двигатель, а его голова, увенчанная короной с надписью «Лондонский университет», состоит из книг по истории, философии и – что важнее – механике. На заднем плане лежит поверженная богиня правосудия, она зовет автомат: «О, приди и спаси меня!» На первый взгляд, карикатура может показаться гимном демократическим идеалам и интеллектуальному прогрессу, но при ближайшем рассмотрении становится очевидно: она высмеивает веру в то, что технологии промышленной автоматизации (уже похожие на роботов) благодаря государственному образованию станут истинным проводником политических изменений и социальной эмансипации. Действительно, Хит начал рисовать серию сатирических гравюр по заказу тори, чтобы выразить сарказм представителей партии в отношении возможной демократизации знаний и технологий для всех классов. Однако благодаря визионерскому дару художника гравюры стали манифестом прогрессивного лагеря и изобретением будущего[217].

Рис. 4.1. Уильям Хит. «Марш интеллекта». Ок. 1828 г. Британский музей

Общественная кампания Марш интеллекта, или Марш разума, запущенная в Англии во время промышленной революции, требовала исцелить социальные недуги с помощью программ государственного образования низших классов[218]. Выражение «Марш интеллекта» впервые употребил Роберт Оуэн в 1824 году. Промышленник и социалист-утопист в письме в The Times отмечал, что в последние годы «человеческий разум сделал самые быстрые и широкие шаги в познании человеческой природы, а также в общем знании»[219]. Кампания вызвала реакционную и, что неудивительно, расистскую реакцию: газета стала высмеивать амбиции рабочего класса под саркастическими заголовками (например, «Марш интеллекта в Африке»), в которых худшим образом проявлялся колониальный менталитет[220]. Как кампания за повышение грамотности и прогресс технологии Марш интеллекта был частью Вопроса о машинах, который рассмотрен в предыдущей главе. В 1828 году London Magazine поддержал кампанию «на благо всеобщего интеллекта страны», который благодаря массовому просвещению, по мнению редакторов, приведет к пониманию того, что нужно реформировать прогнившую законодательную систему[221]. Когда в 1858 году Маркс употребил английское выражение «всеобщий интеллект» [general intellect] в знаменитом «Фрагменте о машинах» из Grundrisse, он вторил политическому климату, который сложился вокруг Марша интеллекта, и утверждал способность «всеобщего общественного знания» ослабить и разорвать скорее цепи капитализма, чем оковы старых институтов[222].

Маркс впервые встретил идею всеобщего интеллекта и, что важнее, аргумент, согласно которому знание, отчужденное машинами, может стать силой, враждебной рабочим, в книге Уильяма Томпсона «Исследование законов распределения богатства» (опубликована в 1824 году, когда Оуэн провозгласил «Марш интеллекта»)[223]. Книга содержит, вероятно, первое систематическое описание умственного труда, за которым последовали отчет Томаса Годскина в «Популярной политической экономии» (1827) и проект Чарльза Бэббиджа по механизации умственного труда в работе «Об экономике машин и мануфактур (1832)[224]. Впоследствии из-за тактических решений, принятых в рабочем движении, и упадка Института механики понятие умственного труда встретило в рядах людей, обсуждающих Вопрос о машинах, враждебность и отторжение.

Когда авторы XX века начали анализировать так называемое общество знания и думали, что впервые обсуждают формы символического, информационного и цифрового труда, они пребывали в политической амнезии. Сам Маркс частично ответственен за ее возникновение[225]. Занимаясь политической экономией Томпсона и Годскина, он интерпретировал их акцент на умственном труде как прославление индивидуального творчества – как культ одаренного ремесленника, искусного мастера орудий и смелого инженера, направленный против труда вообще. В «Капитале» Маркс намеренно заменил умственного работника совокупным рабочим, или Gesamtarbeiter. Такой отказ от концепции умственного труда связан с тем, что коллективное знание трудно мобилизовать, ведя кампанию на стороне рабочих. Сущность знаний и образования такова, что их можно призывать для универсалистских боев (за «всеобщий интеллект страны»), но не для ангажированных сражений на стороне пролетариата. Кроме того, начиная с «Немецкой идеологии» гегелевское понятие абсолютного духа стало антагонистом марксовского метода исторического материализма. Маркс перенес знаменитый антигегелевский пассаж («не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание») на промышленную Англию, утверждая, что не труд определяется знанием, а знание – трудом[226].

Традиционно в марксизме различие между физическим и умственным трудом стирается перед лицом капитала, поскольку любой вид труда абстрактный, то есть измеренный и монетизированный для получения прибавочной стоимости. Я разделяю эту отправную точку, но отхожу от ортодоксальных марксистских позиций, считая, что любое машинное взаимодействие с трудом представляет собой общественное отношение в той же мере, как и капитал, и что машина так же, как и деньги, опосредует отношение между трудом и капиталом[227]. Рассуждая вместе с Марксом (и двигаясь дальше, чем он), я хочу подчеркнуть, что любая технология влияет на метрики абстрактного труда. В этой главе я прослежу истоки понятия всеобщего интеллекта у Маркса, что позволит переосмыслить нерешенные вопросы ранней политической экономии, в частности, эконометрику знания, актуальность которой растет[228]. В нынешних дебатах об отчуждении коллективного знания корпоративным ИИ мы все еще слышим тяжеловесные отголоски Вопроса о машинах XIX века.