Сила промышленной машины как артефакта заключается в том, что она объединяет в себе отношения между энергией и материей, знанием и наукой, и, что еще важнее, между капиталом и трудом. В этом смысле промышленная машина воплощает множество противоречий капитализма и служит локусом социальной и идеологической борьбы. Когда технологию называют главным политическим вопросом наших дней, возникает впечатление, что двойственности индустриальной эпохи продолжают воспроизводиться. Например, и академический техно-детерминизм, и корпоративный техно-солюционизм ставят технологию в центр политического вопроса. Однако было бы грубой ошибкой считать технологию уникальным локусом политического конфликта. Как я стремлюсь объяснить в этой книге, «двигателями» технического и политического развития выступают социальные отношения – в частности, трудовая кооперация. Однако социальные явления также следует тщательно описать. Из чего состоит трудовая кооперация? Как конструировалось, использовалось, нарративизировалось и анализировалось понятие труда в политической экономии XIX и XX веков? Нетривиальный вопрос, поскольку мы до сих пор пользуемся идеей труда, возникшей в XIX векe в результате жестких политических конфликтов, подразумевая, что труд – физическая деятельность, зачастую лишенная каких-либо умственных компонентов.

Промышленный капитализм представлял собой не только энергичную интенсификацию труда и производства; он также был трансформацией разделения труда и социальных отношений, матрицей нового способа производить знания – не только математику, механику и физику, а знания самого разного типа. Уже в начале XIX века социалисты-рикардианцы, в частности Томпсон и Годскин, обсуждали социальный потенциал и психические импликации «умственного труда», утверждая, что знание служит первым источником труда. Другие политические экономисты, в том числе Маркс, в целом соглашались с ними, но уточняли, что источником коллективного знания служит труд – без деления на умственный и физический. Пока Бэббидж экспериментировал со счетными машинами, современные вычисления как проект механизации разделения умственного труда родились в мастерских индустриальной эпохи.

В этой главе я исследовал гипотезу о том, что подлинную и тайную транзакцию между трудом и капиталом в индустриальную эпоху составляют знание и интеллект. Мы уже убедились, что любой труд носил и носит познавательный и производящий знание характер. Важнейшей составляющей труда служат не энергия и движение (которые легко автоматизировать), а знания и интеллект (которые и в эпоху ИИ далеко не полностью автоматизированы). Индустриальная эпоха также стала периодом первоначального накопления технического интеллекта, то есть изъятия знаний из труда. Сегодня ИИ продолжает тот же процесс: коллективные знания систематически механизируются и капитализируются в форме новых аппаратов, наборов данных, алгоритмов, статистических моделей машинного обучения и других техник. Нетрудно представить ИИ как позднее воплощение совокупного рабочего, Gesamtarbeiter, которого Маркс считал главным действующим лицом промышленного производства. Далее мы увидим, что Вопрос о машинах XIX века сохраняет огромное значение и сегодня, поскольку позволяет понять, как ставить под вопрос обобщенный процесс автоматизации в эпоху ИИ. Заметим, что в 2016 году вышел специальный номер The Economist об искусственном интеллекте, включавший предупреждение: «Вопрос о машинах возвращается»[213].