Хотя создатели орудий и операторы станков знали, что участвуют в изобретении новых технологий, они редко отдавали себе отчет, что также участвуют в научных открытиях. Новые машины стимулируют появление научных понятий и смену научных парадигм чаще, чем наука изобретает технологии откуда-то сверху. Как уже упоминалось, именно паровая машина породила термодинамику, а не наоборот. Наука о преобразовании тепла и энергии была призвана улучшить паровой двигатель: она не представляла собой результат любопытства по отношению к Вселенной, а служила проекцией сулящих выгоду амбиций создать источник автономного движения. Исследуя формы знания, переживающие механизацию, важно выделить знание о мире, которое машины выражают по-новому. Идею, согласно которой орудия, инструменты и машины проецируют и конституируют онтологию научных теорий о мире, можно определить как машинную теорию науки. Как подчеркивают, в частности, Петер Дамеров и Вольфганг Лефевр, орудия труда – это также орудия исследования мира и рефлексии о нем. «Развитие науки зависит от развития ее материальных орудий… Использование материального орудия всегда дает больше знаний, чем вложено в его изобретение»[207]. Дамеров и Лефевр также указывают, что наука никогда не бывает полностью независимой от материальности инструментов:

Наука не свободна в формировании абстракций; в этой деятельности она ограничена материальными предпосылками, точнее, имеющимися в ее распоряжении орудиями, обеспечивающими познание с помощью абстракций, которые можно воплотить… Материальные орудия научного труда определяют круг объективных возможностей, задающих рамки для разработки научных абстракций[208].

Впрочем, последствия использования орудий и машин никогда не прозрачны полностью. Машины возникают в результате экспериментов. Часто машинами пользуются, не имея полного понимания, как они работают. Наука призвана закрыть белые пятна не только в наших знаниях о Вселенной, но и в наших знаниях о машинах. Здесь следует добавить, что восприятие природы во многом основано на машинах – не только потому, что инструменты опосредуют восприятие, но и потому, что машины косвенно повлияли на онтологию целых научных парадигм. Например, в XXI веке стандартная теория времени по-прежнему основывается на необратимой стреле энтропии, которая перед канонизацией в форме второго принципа термодинамики была обнаружена и осмыслена в связи с камерами парового двигателя[209]. Не будет преувеличением сказать, что мы до сих пор смотрим на Вселенную из чрева промышленной машины.

В 1931 году в лекции «Социальные и экономические корни “Начал”[210] Ньютона» Борис Гессен объединил историю науки и техники на основе метода исторического материализма. Он утверждал, что своими достижениями Ньютон обязан орудиям и машинам того времени, которые, что неудивительно, служили тогда основными средствами производства: оборудование для транспортировки по водным каналам, водяные насосы и шкивы, используемые в горнодобывающей промышленности, новое огнестрельное оружие и прицелы и т. д.[211]. Питер Галисон объяснил разницу между ньютоновской и эйнштейновской физикой, проведя в недавнее время анализ технически опосредованного восприятия времени и понятия синхронизации в соответствующие эпохи: централизованный универсальный часовой механизм поддерживал единообразное время в мире Ньютона, тогда как «электромеханический мир» Эйнштейна собирали воедино новые сети связи, в частности, телефония[212]. Применительно к индустриальной эпохе историческая эпистемология науки и техники предлагает пересмотреть проект «машинного интеллекта», представив его как призму, в которой отражаются множественные формы знания. Приложив определение «машинного интеллекта» к большой временной шкале, мы увидим, что у этого выражения существует по крайней мере четыре значения:

– человеческое знание машины;

– знание, воплощенное в проекте машины;

– человеческие задачи, автоматизированные машиной;

– новое знание о вселенной, ставшее возможным благодаря использованию машины.