Как заметила Берг, участники движения Института механики и обсуждений Вопроса о машинах благоволили мастерству с инструментальной целью: чтобы разделить рабочий класс и побудить сфабрикованную «рабочую аристократию» подражать буржуазным обычаям:

В движении Института механики считалось, что риторика о связанности технологического прогресса и экономического роста… способствует формализации иерархий в рабочем движении. Следует отделить квалифицированного ремесленника от простого неквалифицированного рабочего, а их обоих – от среднего класса. Проект по созданию «рабочей аристократии» дополнялся усилиями, направленными на дисциплинирование рабочей силы[198].

Культивируя в числе других одаренных людей (ученых, философов) фигуру виртуозного ремесленника, класс промышленников стремился иерархически разделить пролетариат на низкоквалифицированных и высококвалифицированных рабочих и навязать ступенчатую дисциплину труда. Рабочее движение, напротив, боролось за сохранение единого фронта, в котором неквалифицированные рабочие и квалифицированные ремесленники видели бы друг друга по одну сторону политических баррикад. Чтобы сохранить такую позицию, по тактическим соображениям необходимо было и скрыть, и принять различие как между умственным и физическим, так и между индивидуальным и коллективным трудом. Следовательно, с точки зрения политической стратегии для объединения разделенного фронта требовалось заявить, что весь труд, по сути, физический (не подразумевая при этом, что весь труд также и умственный). Все коллективные знания, включая навыки, умения и даже науку, таким образом, становились выражением труда вообще.

В конечном итоге эта реакция рабочего движения на внедрение иерархий привела к отказу признавать внутри себя статус умственного труда, а значит к бессознательному принятию буржуазной социальной сегментации. Таким образом, умственный труд отвергли, чтобы сохранить политическое единство рабочих по Вопросу о машинах. Сосредоточенность на ручном труде постепенно навязала понимание труда как сугубо энергетической деятельности (по замечанию Рабинбаха, даже термин Arbeitskaft Маркс позаимствовал из термодинамики)[199]. И дискриминация умственного и физического труда, проведенная средним классом, и нейтрализация умственного труда в рамках физического, предпринятая рабочим классом, были продиктованы соображениями политической тактики в поле социальных сил индустриальной эпохи. Примечательно, что забвение теории умственного труда XIX века в следующем столетии объясняется как раз силой рабочего движения в его конфронтации с классом капиталистов.

Маркс сыграл в политической амнезии умственного труда особую роль (см. главу 4). Он знал работы Томпсона и Годскина, цитировал их, но в «Капитале» убрал все упоминания умственного и познавательного труда и «всеобщего интеллекта», заменив их изобретательной способностью разделения труда и новой фигурой совокупного рабочего, или Gesamtarbeiter. Вслед за Бэббиджем Маркс усвоил идею, что изобрести машины позволила не наука, а расширенное разделение труда. Таким образом, Маркс перевернул познавательную теорию труда Томпсона и Годскина, получив более материалистическую трудовую теорию знания, согласно которой знание производят спонтанные, бессознательные, неявные и коллективные формы труда. Тем не менее возникновение промышленных машин разделило рабочих на квалифицированных и неквалифицированных. Маркс четко резюмировал: «Благодаря введению машин усилилось разделение труда внутри общества и упростилась задача рабочего внутри мастерской, капитал оказался объединенным, а человек еще более разорванным на части»[200]. Именно на этом основании Берг делает вывод, что «машины не вытеснили труд. Скорее, они дифференцировали его, расчленив старое ремесло»[201].

Различение «головы» и «рук», то есть умственного и физического труда, характерно не только для современных индустриальных обществ; это часть западной культуры по меньшей мере со времен аристотелевского противопоставления эпистемы («знание») и техне («искусство», или «ремесло»), которое использовалось в Древней Греции, а затем на Западе для установления социальных иерархий. Историки математики, в частности Петер Дамеров, относят социальное разделение умственного и физического труда к заре цивилизаций, когда его вызвала к жизни необходимость вести подсчет населения, планировать сельское хозяйство и управлять ресурсами. Как отмечают историки науки Лисса Робертс и Саймон Шаффер, контроль над абстрактными символами перерождается в сферу букв и духа и долгосрочную классовую сегментацию общества:

Самоназначенные умственные рабочие – философы, ученые, законодатели и бюрократы – тогда, как и сейчас, заявляли и формировали господство своего «понимания» над рабочими ручного труда и их ремеслами. Они полагались на взаимное усиление принудительной риторики и жестоких действий. Легкое принятие их категорий оставило нас с исторической картой, сформированной противоположными и иерархически упорядоченными парами: ученый/ремесленник, наука/технология, чистый/прикладной и теория/практика[202].

Таким образом, можно утверждать, что первое разделение труда в современном понимании – это разделение «головы» и «рук», которое зародилось в мастерских эпохи Возрождения и затем полностью реализовалось именно на промышленных фабриках в форме разделения умственного и физического труда. Историк науки Эдгар Цильсель достоверно показал, что даже «герои» так называемой научной революции, например Галилео Галилей, черпали больше знаний в подпольных мастерских, тайных библиотеках и кочующих аудиториях, чем в стенах университетов[203]. Робертс и Шаффер предложили изящный образ «осознанной руки»: в нем признается важность изобретательности ручного труда, механических экспериментов и ученых мастерских для современной эпохи, но без романтизации мастерства, которая часто присутствует в консервативном дискурсе[204]. Не культивируя провиницальный «героизм» ремесленников в реакционном ключе, образ «осознанной руки» подчеркивает коллективное измерение жизни, полной экспериментов и изобретений[205].

Индустриальная современность утвердилась на захвате коллективного знания государственным и экономическим аппаратами, институтами знаний и технологиями знаний, которые в конечном счете превратили умственный труд в Geist, если использовать амбивалентный немецкий термин, то есть не в интеллектуальный дух, а скорее в призрак (и его политическая теория все еще пытается уловить). Отнятый у рабочих и изъятый из общественной кооперации, умственный труд стал полузримым демоном: политической проблемой, которую хотят изгнать – по противоположным причинам – и рабочее движение, и корпоративные силы[206].