В наши дни наука доминирует в определении и навязывании социальных иерархий, что затрудняет изучение отношений между знанием и трудом. Эпистемический империализм научных институтов затемнил роль, которую сыграли в технологических трансформациях труд, мастерство, эксперименты и спонтанные формы знания. До сих пор широко распространено мнение, что изобретению новых технологий и экономическому росту способствует лишь применение науки в промышленности, хотя на практике это случается редко. Уже в начале XIX века политическая экономия признавала производительную роль умственного труда и познавательного компонента любых форм ручного труда в технических изобретениях. Социалисты-рикардианцы, в частности Уильям Томпсон и Томас Годскин, предложили такой анализ умственного труда, который в значительной степени предвосхитил теории, относящиеся к обществу знаний XX века. Согласно познавательной теории труда рикардианцев, главные составляющие труда – не мышечные, физические и энергетические, а психологические, интеллектуальные и информационные.

Уильям Томпсон – «ирландский экономист, социалист-утопист, последователь Р. Оуэна»[188] – «использовал теорию Рикардо для социалистических выводов»[189]. В 1824 году Томпсон опубликовал книгу с оптимистичным названием «Исследование принципов распределения богатства, наиболее способствующих человеческому счастью, применительно к недавно предложенной системе добровольного равенства богатства». В этой давно забытой работе Томпсон дал одно из первых систематических определений современного познавательного труда:

Говоря о труде, мы всегда включали в этот термин количество знаний, необходимое для его направления. Без этого знания труд оставался бы не более, чем грубой силой, не направленной на что-либо полезное. Каким бы ни было соотношение знаний, полных или частичных, у промышленного рабочего или того, кто направляет его труд, для производительности необходимо, чтобы этим знанием кто-нибудь обладал[190].

Как пророчески утверждал Томпсон, экономика знаний следует правилам, отличающимся от экономики дефицита материальных благ, развиваясь за счет непрерывного распространения и свободного преумножения:

Богатство, продукт труда, неизбежно ограничено в запасах… Не так обстоит дело с удовольствием, получаемым от обладания знаниями, их приобретением и распространением. Запас знания безграничен… Чем сильнее оно распространяется, тем больше умножается.

Томпсон, однако, понимал амбивалентность инструментального знания, согласно своего рода «диалектике просвещения», ante litteram. В духе типичной оуэнистской полемики он заявлял, что машины унижают «общие интеллектуальные способности» рабочих, сводя их к «вымуштрованным автоматам». Фабрика выступала для него аппаратом, который держит рабочих «в неведении о тайных пружинах, управляющих машиной, и подавляет общие силы разумов» так, чтобы «плоды трудов были отняты сотнями ухищрений»[191]. В «Капитале» Маркс приводит цитату Томпсона, которая выражает эту мысль в самом чистом виде:

Человек науки отделяется от производительного рабочего целой пропастью, и наука – вместо того, чтобы служить в руках рабочего средством для увеличения его производительной силы, – почти везде противопоставляет себя ему… Познание становится орудием, которое способно отделиться от труда и выступить против него враждебно[192].

Так он не только дал первое современное описание познавательного труда и когнитивной составляющей любого труда вообще, но и указал, что отчуждение знаний превращает их в репрессивную силу, враждебную самим рабочим.

Аналогичные позиции отстаивал рикардианский социалист либертарианского толка Томас Годскин, веривший в прогресс коллективного знания и автономию общества как от капитала, так и от вмешательства государства. Годскин был одним из основателей лондонского Института механики, где в 1826 году прочитал лекцию «О влиянии знания», позже опубликованную в его книге «Популярная политическая экономия» (1827). Переиначивая на современный им лад девиз Бэкона «Знание – сила», социалисты, в частности Томпсон и Годскин, утверждали, что знание представляет собой ключ к экономическому процветанию. Годскин сетовал, что Адам Смит, отец политической экономии, не уделил этому вопросу должного внимания:

Поэтому те книги, которые называются Элементами, Принципами или Системами политической экономии, но которые не охватывают и не развертывают полностью всего влияние знания на производительную способность и не разъясняют естественных законов, управляющих прогрессом общества в области знания, по существу представляют собой и должны собой представлять несовершенные трактаты по политической экономии[193].

Пользуясь аргументом, явно направленным против Мальтуса, Годскин связал благотворный рост знаний с потребностями увеличивающегося населения, таким образом освободив территорию производства знаний от монополии государственных академий и научных учреждений. Он решительно заявлял: «Необходимость – мать изобретения, и постоянное наличие этой необходимости может быть объяснено лишь непрерывным увеличением народонаселения»[194]. Согласно Годскину, именно рост населения требует совершенствования навыков производства и распределения богатств, порождая тем самым передовые знания: «В ходе истории, и по мере того, как растет и множится народонаселение, проявляется постоянная, естественная и необходимая тенденция к увеличению знания, а следовательно, и к росту производительной способности»[195]. Подобно Томпсону, Годскин отмечал, что правила экономики знаний отличаются от правил капитализма: «Законы, управляющие накоплением и применением капитала, совершенно не похожи на законы, управляющие прогрессом знаний, и не связаны с этими законами»[196]. В представлении Годскина об обществе ни интеллектуальная иерархия, ни деление на «головы» и «руки», ни рабочая аристократия не должны существовать, поскольку «как умственный, так и физический труд затрачиваются почти каждым индивидуумом»[197].