Наша самостоятельная жизнь началась ранним дождливым утром, когда мы, промокшие до нитки, вылезли после ночи из шалаша и пытались разжечь костёр.

Спички и дрова были мокрыми. Единственная надежда была у нас – найти в золе хоть одну маленькую искорку.

Осторожно тоненькой палочкой мы стали разгребать глиноподобную золу, и вскоре под толстым пластом на конце обгоревшего сучка мы обнаружили маленький розовый огонёчек. Под нашими губами он то ярко разгорался, то мерк и никак не хотел переходить на сухой мох, найденный в шалаше. Мы с трепетом смотрели на огонёк, и наши сердца замирали, когда он потихоньку начинал покрываться матовым налётом.

Наконец микроскопическая искорка поползла по одной из ниточек мха и перескочила на соседнюю.

– Теперь я… один! – вдруг еле слышно скомандовал Владимир Сергеевич и, вытянув губы, стал дуть на мох.

Розовые ниточки всё больше и больше расползались по сторонам, и в руках у Владимира Сергеевича вскоре очутилось огненное гнёздышко с выгоревшей серединкой.

– Ух, спасены! – вздохнул он и, положив «гнездо» на землю, прикрыл его новым мхом, иголками и листьями. И вдруг над всей кучкой, словно над маленьким чумом, заколебался едкий дымок.

Вскоре мы разложили большой костёр, для того чтобы обогреться, и маленький – для кастрюли с водой.

Умывшись на роднике, мы сели завтракать, то есть выпили по стакану горячей воды с брусничным листом.

У меня и у Лёшки вода в желудке свободно переливалась, и эти переливы были очень хорошо слышны Владимиру Сергеевичу.

– Ну-с, товарищи романтики, – наконец спросил он, – надо завтракать, а чем? Денег и хлеба нет. Но есть желание стать полезными людьми.

– Я предлагаю на завтрак варить топор, – оптимистически сказал Лёшка. – Помните, как в одной сказочке солдат топор варил? У нас будет суп из топора, а на второе мы его обсосём, как будто сахарную косточку. Вот проблема и решена!

– Уж лучше тогда ботинки взять, – сказал я, – они из кожи. Это очень вкусно – навар из подмёток! А каблуки у нас на жаркое пойдут. С хреном съедим…

– Ну вы, дети! Развеселились! – сказал Владимир Сергеевич. – Я у вас серьёзно спрашиваю, а вы хиханьки да хаханьки!

– А знаете, – вдруг осветился Лёшка, – деньги на хлеб будут! Я думал об этом всю ночь.

– Значит, ты хлеб берёшь на себя? – спросил я.

– Беру.

– Чудесно! – сказал Владимир Сергеевич. – А мы с Юркой берём на себя другое съестное. Только, чур, деньги у Зойки не добывать!

– Ну зачем мне Зойка! – улыбнулся Лёшка и, взяв кастрюлю и стакан, пошёл по направлению к станции.

– Убежит? – спросил я Владимира Сергеевича.

– В Москву? Да нет, не думаю. А убежит – бог с ним! Нам такие люди не нужны.

– А какие нужны?

– Люди дела! Раз постановили – значит, выполняй! А то куда это годится: сегодня скажешь одно, а завтра – другое. Сам себя уважать перестанешь. А это самое страшное на свете.

По серому зеркалу Оки расходились миллионы маленьких кружков; мелкий дождик шуршал в кустах ивняка, выбивал на песке рябинки. Зелёные окрестности были задёрнуты лёгким туманцем. В природе было что-то такое осеннее и печальное.

«А может быть, и мне поехать в Москву? – думал я. – А ну его… этот шалаш и «самостоятельную» жизнь!»

Сняв брюки, в рубашках – дул холодноватый ветер – мы с Владимиром Сергеевичем начали ловить рыбу… руками.

Я предлагал сбегать в деревню к Сашке Косому за удочками, но Владимир Сергеевич махнул рукой:

– Ладно, обойдёмся. На одном конце крючок, на другом дурачок! Рыбу можно по-всякому ловить…

– А правда, что и с помощью борной кислоты её можно ловить? – спросил я. – У неё вздувается пузырь, и она всплывает!

– Ей бы ты ещё на нос люминала насыпал.

Мы подходили в воде к ивовому кустарнику и осторожно шарили под его корнями. Владимир Сергеевич мне сказал, что в дождливую погоду рыба любит стоять в корнях или под корягами. И в подтверждение своих слов он вскоре выкинул на берег маленького окуня. Я выломал прутик с сучком на конце и продел его сквозь рыбьи жабры и рот.

Я несколько раз чувствовал, как в мои ладони тюкались рыбки, но схватить мне их не удавалось.

– А ты не торопись, – медленно, без шума погрузившись по горло в воду и еле заметно подбираясь к ивняку, учил меня Владимир Сергеевич, и вдруг – цоп! – в его руке опять блестит рыбка!

За час мы наловили семь рыбок. В конце концов и я поймал одну: серебряной ёлочкой висели они у нас на прутике и тянули граммов на двести пятьдесят. Как-никак, а завтрак у нас всё-таки был.

Я то и дело выскакивал из воды и, посиневший, бегал по берегу. У Владимира Сергеевича лицо было в мурашках, и он отчаянно щёлкал зубами.

– Вот бы сейчас стаканчик горячего какао да яичницу с жареной ветчиной! – говорил он, переходя по реке с места на место.

– А может быть, лучше сосиски с пюре на молоке?

– Нет, пельмени с маслом… Эх, каналья, ушла! – горько вздыхал Владимир Сергеевич. – И здоровая была, на полкило. Вот бы поели!

Мы ещё с полчаса ходили по реке, но поймать ещё какую-нибудь дурную уклейку или зазевавшегося пескаря нам не удалось.

Придя к шалашу, мы рыбу почистили, посыпали солью и уложили в кастрюлю. После чистки рыбки сделались ещё меньше, но Владимир Сергеевич не огорчался. Он то и дело подливал в кастрюлю воды.

– Одно ведро воды, – говорил он, – заменяет сто граммов мяса, а два ведра воды – два яйца. И стоит только нам вскипятить три ведра воды, как у нас будет королевский завтрак!

В кастрюле уклейка догоняла уклейку.

Наша «уха» бурлила долго, а Лёшки всё не было. Без него завтракать мы не могли.

Мы с Владимиром Сергеевичем лишь в порядке пробы съели по четыре ложки «ухи». И остались довольны. Мутно-серая эмульсия с костями была приятно солоноватой и имела далёкий запах рыбьего жира.

– А Лёшка, видимо, всё-таки удрал к своей мамочке, – сказал я, вдыхая парок над кастрюлей. – Уже к Казанскому вокзалу подъезжает.

– Ты прав, надо садиться за стол, – сказал Владимир Сергеевич. – Что ж, будем есть без хлеба.

– Слушайте, Владимир Сергеевич, – сказал я, – а может быть, взять нам какой-нибудь крупы и насыпать в кастрюлю? Всё-таки сытнее будет.

– А уговор?

– Да бог с ним, с этим уговором!

– А ты, брат, малодушный, – усмехнулся Владимир Сергеевич. – Говорил, надо воспитывать волю, надо закалять характер, а сам? Можешь, конечно, брать продукты. Там, кстати, на верёвочках висит и масло и сахар. Я их рюкзаком прикрыл – не промокли.

Он взял ложку и принялся хлебать нашу «уху».

Кастрюлю мы уничтожили в пять минут. Но не всю. Мы ещё надеялись, что придёт Лёшка и спросит свою порцию.

Дождь перестал. С неба уходили последние тучи, и лес ежеминутно менял своё освещение: то становился ярко-зелёным от солнечных лучей, то моментально темнел. И миллионы капелек на ветвях, на сосновых иголках, на цветах то вспыхивали, как алмазы, то угасали. И птичий щебет то умолкал, то раздавался с новой силой. Потом вдруг всё зазеленело, зацвенькало, засверкало, и к нам в лес пришло ослепительное, жаркое утро.

– Да здравствует шалаш – поел и шабаш! – воскликнул Владимир Сергеевич. – Начинаем трудовой день! Сегодня у нас разведка: где работа, какая работа. Мы можем пойти на подсобное хозяйство дома отдыха, в колхоз. А то и на Оку. Видел, там баржа с цементом пришла? Станем грузчиками! Лучше помогать от чистого сердца, чем болтаться без дела. «Все работы хороши, выбирай на вкус…»

Мы прикрыли наш шалаш «дверью», сплетённой из еловых ветвей, предварительно уложив в него всё походное имущество, и снова отправились на реку.

Маленькая баржа была причалена к деревянным жиденьким мосткам. Она была уже наполовину разгружена, и цемент в мешках лежал под брезентом на берегу. Около баржи нас встретила женщина-сторож.

– Скажите, тётя, – обратился к ней Владимир Сергеевич, – а чья это баржа?

– Колхозная.

– А разгружать будете?

– Конечно. Тут ребята были, Мишка да Петька, а потом ушли. Говорят, мало платят.

– А сколько платят?

– Десять копеек за мешок. Вынести из баржи и уложить. А в мешке, чай, килограммов сорок.

Владимир Сергеевич, прищурив глаз, прикинул расстояние от баржи до штабеля мешков и спросил:

– А деньги когда?

– Разгрузите и сразу получите.

– Без ведомостей? – улыбнулся Владимир Сергеевич.

– Да зачем они, волынку разводить! Мне председатель дал десятку и говорит: рассчитывайся сама.

– Отличная постановка дела! – сказал Владимир Сергеевич и, сняв с себя рубаху и штаны, бросил их на траву.

Эта работа была очень тяжёлая. Помогать Владимиру Сергеевичу я не мог. Я только стоял в барже на мешках и пытался за края подцепить их и поудобнее укладывать на его спину.

Шатающиеся мостки прогибались под ногами Владимира Сергеевича, и он ежесекундно мог свалиться в воду. Его чёрная загорелая спина покрылась цементной пылью, которая смешалась с потом и струилась по ложбинке между лопаток.

Владимир Сергеевич вынес на себе двадцать мешков, а потом лёг на траву и закрыл глаза. Я сел около него и молчал. У него высоко вздымалась грудь и на шее пульсировала жилка.

Владимир Сергеевич заработал два рубля. Мы их тут же получили и пошли отмывать рабочий пот.

– Даром деньги никому не даются! – сказал Владимир Сергеевич. – Но главное, честное слово, не в деньгах, а в том, что поработал, сделал дело.

В буфете на станции мы купили батон белого хлеба, бычки в томате и свежих огурцов.

Неподалёку от шалаша, пробираясь через кусты, мы случайно забрели в малинник. Красно-фиолетовые прозрачные ягоды, ещё влажные от дождя, словно маленькие китайские фонарики, гирляндами висели на кустах, окружённых крапивой.

– Ну, вот нам и ещё дело подвернулось! – подмигнул я Владимиру Сергеевичу.

Малина была сочная, сладковатая. Я сначала, сняв ягодку с ножки, заглядывал в её беленькое бархатное нутро – нет ли там червяка, – но, не найдя во многих ягодах и намёка на его существование, отказался от предварительной проверки и пустил малину в «переработку» с удвоенной энергией.

Но вот около шалаша послышались какие-то женские голоса.

Потом мы увидели, как мимо нас с чайником к роднику пробежал… Лёшка. Вот так новость!

Нам захотелось посмотреть на незнакомых пришельцев, и мы решили подобраться к шалашу незаметно.

Первое, что мы увидели сквозь кусты, – это наш стол. На нём на развёрнутых бумажках лежали колбаса, плавленый сыр, яйца, открытая банка шпрот.

– Мама! – закричал я и бросился к маме, которая на четвереньках вылезала из шалаша. Следом за ней показалась и Тина Львовна.

Обе мамы горячо поцеловали меня, а увидев Владимира Сергеевича, протянули ему руки.

– Владимир Сергеевич, что это значит? – вдруг возмущённым голосом сказала Тина Львовна. – Выходим мы на станцию и вдруг видим – ну подумайте только! – мой мальчик на перроне. И что он делает? Торгует земляникой! Я его спросила: «Сколько стоит?» А он: «Двадцать копеек стакан!» Держит в руках кастрюлю и торгует! Я прямо заплакала: «Лёша, объясни, что это такое!» А он: «Мы так решили!» Скажите, что это значит? Что вы решили? Как вы решили?

Но Владимир Сергеевич что-то промычал в ответ и тут же, улыбаясь, пошёл в лес за дровами.

Лёшка принёс с родника чайник и повесил его над костром на толстой палке. Потом он полез в шалаш и, вытащив оттуда буханку чёрного хлеба, положил её на стол и торжественно сказал:

– Вот! Моя! А у вас что-нибудь есть?

Я показал ему пальцем на кастрюлю с «ухой».

Тина Львовна взяла кастрюлю в руки, понюхала её и брезгливо поставила на стол.

– Ты что даёшь? – спросила она меня. – Ты видел, что ты даёшь ребёнку?

– Это уха, мы тоже ею питались.

– А ты загляни в кастрюлю, загляни!

Я заглянул в кастрюлю и ахнул. В нашей «ухе» было полно еловых иголок, которые, видно, нападали туда с шалашных веток.

– Подумаешь, иголки! – сказал я. – С ними даже вкуснее. Это витамины.

– Вот ты сам и доедай витамины, а Лёша будет питаться по-человечески, – сказала Тина Львовна и принялась делать бутерброды. – И вообще садитесь все за стол. Сначала поедим, а потом пойдём гулять.

Наши мамы в четыре проворные руки быстро вымыли стаканы, ложки, тарелки, поставили сковородку на угли и зажарили яичницу с луком и колбасой. Откуда-то у нас на столе появились бумажная скатерть и букетик ромашек.

Моя мама то и дело гладила меня по голове. Лёшкина тоже не сводила глаз со своего чада и причитала:

– Господи, на кого он похож! Похудел, оборвался, на шее космы… Совсем в папуаса превратился…

Я наблюдал за Лёшкой. Он всё время поглядывал на стол с богатой закуской, но одновременно не сводил глаз и с нашей «ухи». Его, видно, очень интересовало: а как мы выполнили свой долг? Потом он незаметно от мамы взял в руки ложку и хлебнул нашего варева. Рыбно-хвойный экстракт, видно, был слишком крепок: Лёшка тут же выплюнул его и ещё с минуту после этой процедуры ходил с открытым ртом, часто-часто дыша и ежесекундно отплёвываясь.

– Хороша кашка, да мала чашка! – сказал он.

Пока наши мамы заканчивали приготовления к обильному обеду, мы устроили тайное совещание.

Положение было тяжёлое. С одной стороны, мы поклялись жить самостоятельно, а с другой – в этот полуголодный день у нас от снеди ломится стол. Как быть? И тем более что Лёшка ничего не ел.

Мы с надеждой смотрели на Владимира Сергеевича: что он скажет? Мы чувствовали, что он человек твёрдый. Но неужели в этот «родительский» день он не снимет с нас клятвы?

– Вот, слушайте, ребята! – вдруг произнёс Владимир Сергеевич. – Наше слово нерушимо. Однако, если ваши мамы узнают о нашем секрете, нас будут бить. Так что да здравствует на один день колбаса и прочие пампушки!

Мы были готовы расцеловать Владимира Сергеевича и, не дожидаясь маминых приглашений, бросились к столу. После первой чашки чаю Тина Львовна вдруг подняла руку:

– А вы знаете что? Я привезла вам подарок, – сказала она и полезла в кожаную сумку. – Вернее, «вам» вообще, а в частности моему сыну. Вот смотрите…

Хотя я и недолюбливал Тину Львовну, но в этот раз она меня необычайно подкупила: в её руках я увидел новенький фотоаппарат «ФЭД».

Этот «ФЭД» принадлежал Лёшкиному отцу и всё время лежал в его столе без дела, но теперь он будет в верных руках! Мы уж тут зафиксируем для потомства всю нашу жизнь!

Ещё Тина Львовна привезла Лёшке шерстяные носки и ватные… трусики! Да, да, они были с подкладкой, и под ней лежал тонкий слой ватина.

– Ну, шедевр! – сказал Лёшка. – А ватной майки ты не привезла?

– Лёша, не смейся! – сказала Тина Львовна. – Ты ещё обо мне не раз вспомнишь! Вы спите на сырой земле, и очень легко получить радикулит. А наденешь трусики – и тебе сразу станет тепло.

Торжественный приезд наших мам в шалаш был запечатлён на плёнке до самых мельчайших подробностей. Мы их сфотографировали и в лесу, и на реке, и спящими в шалаше.

Под конец дня, перед отъездом в Москву, они уже окончательно согласились с нашим цыганским существованием и даже перешли на восклицательные фразы: «Ах, как здесь прелестно! Ах, какой воздух! Ах, как пахнут эти цветы!»

И, слыша эти восклицания, мы были счастливы тем, что доставили нашим мамам большую радость.