Наутро мы с Лёшкой с восторгом рассматривали всё хозяйство, которое было привезено из Москвы. На землю из рюкзаков выкладывались мешочки с манной крупой и гречкой, картонные коробки с макаронами, банки с топлёным маслом, чай, соль, ложки, чашки, колбаса, печенье, алюминиевые миски и т. д. Оказывается, Владимир Сергеевич, познакомив наших мам со своим геологическим дипломом, сумел убедить их в том, что дети в шалаше отдыхают великолепно, и единственно, что им нужно, – это продукты. И тут уж мамы постарались!

Заодно они снабдили Владимира Сергеевича и кухонным ножом с деревянной ручкой, и огромной кастрюлей, и двумя одеялами с подушкой. В один из рюкзаков были воткнуты короткая сапёрная лопатка и топорик.

Сколько всё-таки нужно вещей для того, чтобы прожить человеку!

Для продуктов мы с Лёшкой начали рыть погреб. Но Владимир Сергеевич сказал, что погреб без кирпичной обкладки – это чепуха. Он скоро обвалится, и в нём появятся мыши.

Тогда на ёлке мы выбрали здоровый сук и начали на нём подвешивать на шпагате кульки и свёртки. Получалось что-то вроде новогодней ёлки.

Под этой же толстой ёлкой из ровных стволов молоденьких осин мы без единого гвоздя соорудили четырёхугольный стол с плетёной крышкой и три скамейки. Рядом с шалашом над костром на случай дождя был поставлен густой навес из еловых веток.

Через день-другой о нашем шалаше, видно не без участия Сашки Косого, прослышали в двух соседних деревнях, и к нам, поглядеть на наше житьё-бытьё, стали приходить совершенно незнакомые люди. Молоденькие воспитательницы деревенского детского сада приводили по утрам своих малышей, и те, заглядывая к нам в шалаш, будили нас словами: «Дяденьки, вставайте!»

Пришёл как-то раз лесник, здоровенный мужчина в сиреневой заплатанной рубахе, с бородой и ружьём. Мы ему налили кружку кофе, дали сахару и стали расспрашивать, а не водятся ли в его лесу медведи.

– Медведи, буде? – переспросил он. – Отродясь не видывал! Что касаемо лосей, то это, буде, водятся. Я сам стою на реке, гляжу, буде, переплывает какое-то дерево да против течения прёт! Удивительно, какая новая физика, буде, думаю. Дерево, а против течения! А потом гляжу, буде, это дерево на берег на четырёх ногах вылазит…

– Вот фольклор! – восхищённо шепнул мне Лёшка. – «Буде» да «буде». – И обратился к леснику: – А вы какие-нибудь народные причеты знаете?

– Чего, буде, сказываете?

– Я говорю, ну, вы какие-нибудь сказки знаете или причитания?

– Сказками, буде, не балуюсь, – ответил лесник, – причитания не знаю. А вот бабка Кузьминична на том берегу, буде, километров за десять, – она, как хор Пятницкого, про что хошь, буде, проголосит. Она и в клубу выступала…

Лесник ещё выпил кружку кофе, церемонно поклонился и, сказав: «Ну, радуйтесь тут, люди!» – ушёл. Однако вскоре он вернулся и добавил: «Вы с огнём, буде, не того! А то я вас, буде, того!» И опять скрылся в кустах.

Зашла к нам как-то тётя Груня и, увидев, как мы уплетали за обе щеки картошку в мундире, сказала:

– А может, вам в готовке пособить, а? Вы, ребята, меня не стесняйтесь. Хотите, я вам буду готовить и вы ко мне будете приходить? Тут можно и мясца достать говяжьего али курочки. А вы небось всё всухомячку да всухомячку?

– Спасибо, тётя Груня, – сказал я, – но мы не всухомячку… У нас всё бывает: и первое, и второе, и третье.

– Ну?! – улыбнулась тётя Груня. – Как в чайной?

Наше первое приключение с «медведем», вернее, с непонятным существом, каким-то образом очутившимся вблизи нашего шалаша, забылось не скоро. Мы сделали вокруг шалаша плотную изгородь из заострённых осиновых кольев и вырезали два дубовых дрына для самообороны.

И вот наступил долгожданный отдых. Наш шалаш стал теперь крепостью, неуязвимой со всех точек зрения: продукты у нас есть, безопасность жилья гарантирована.

Первый свободный от работ день мы с утра до вечера купались, на второй день мы ходили за ягодами, на третий – делали себе луки и стрелы и стреляли, как индейцы, в цель, в Лёшкину тюбетейку.

А на четвёртый я задумался: ну ладно, вот мы едим, спим, отдыхаем в лесу, а дальше что? Неужели и всё лето так пройдёт?

– А хотя бы и так, – глубокомысленно сказал мне Лёшка. – Чем плохо? Тут пташки поют, там разные букашки чирикают.

– Но ведь так же скучно – только жрать и спать!

– Ну не жри и не спи, а по мне это в самый раз… Дети должны наслаждаться своим золотым детством. Так сам Толстой сказал.

– Значит, надо баклуши бить?

– Во-первых, ты мне объясни, что такое… «баклуши», а во-вторых, если кто и бьёт их, то всё равно, значит, работает… – У Лёшки был иронический тон.

– Слушай! – сказал я. – Ну зачем мы сюда приехали? Я считаю, что мы приехали сюда для того, чтобы закалять и вырабатывать характер. Так? А характер вырабатывается в борьбе с жизненными трудностями. Теперь дальше: сейчас у нас нет жизненных трудностей, но мы их можем сразу добыть.

– А как? – спросил Лёшка.

– Очень просто. Мне сейчас в голову пришла великолепная идея: надо отказаться от всех денег, которые у нас есть, от помощи пап и мам, и надо начать самостоятельную жизнь!

– Что?! Самостоятельную? – удивился Лёшка.

– Да.

– Без пап и мам?

– Да.

– Не выдержим! – сказал Лёшка.

Этот Лёшка был настоящим маменькиным сынком! В школе все ребята собирают металлолом: таскают на плечах водопроводные трубы, приносят невесть откуда битую чугунную фасонину от канализации, а Лёшка стоит в сторонке и наблюдает. Ему-де нельзя таскать, у него аппендицит! Мы в школьном дворе начинаем сажать яблони: роем ямки, заливаем их навозной жижей, а Лёшка ходит вокруг нас и бормочет: «Вы, ребята, с землёй поосторожней. Проткнёте чем-нибудь палец, и будет у вас столбняк!»

«Столбняк», «аппендицит»! Вот и сейчас: «Не выдержим»… Что за странный человек!

Владимир Сергеевич при этом разговоре не присутствовал. Он ходил на станцию за свежей газетой. Но когда вернулся, вдруг спросил нас:

– Друзья, а вы знаете, что самое плохое на свете?

Мы с Лёшкой умолкли.

– Самое плохое на свете, – продолжал Владимир Сергеевич, – это безыдейное существование. Понятно?..

– А мы тут при чём? – перебил его Лёшка.

– При том, что мы с вами уже четвёртый день зазря небо коптим. Мы ничего не делаем: ни хорошего, ни плохого. А посему совещание по вопросу о смысле жизни в нашем шалаше считаю открытым. Кто хочет слова?

В предвечерней тишине леса было отчётливо слышно далёкое «ку-ку». За оврагом в пионерский горн дудел пастух. Оттуда слышались мычание, хлопанье хлыста и крики подпасков: «Э-эй, комолая! Куда понесло?» Вероятно, стадо уже потихоньку шло к деревне. До нашего слуха долетал приятный церковный звон. Дилинь-дон! Дилинь-дон! Дилинь-дон!.. – захлёбывались многочисленные колокольчики.

– А мы с Юркой уже говорили на эту тему, – сказал Лёшка. – И он знаете что предлагает? Вот чудак! Чтобы мы отказались от всех папо-маминых продуктов и начали бы самостоятельную жизнь!

При слове «самостоятельную» Лёшка поднял указательный палец и засмеялся.

– Ого! Интересный разговор. Прямо в яблочко попали, – улыбнулся Владимир Сергеевич. – Ну и на чём же вы порешили?

– А ни на чём. Не выдержим!

– А сколько дней будут продолжаться ваши, то есть наши, испытания? – спросил Владимир Сергеевич.

– Я предлагаю весь шалашный период.

– Весёленькая затейка! – пробурчал Лёшка. – Обалдел!

– А я стою за это испытание, – вдруг обрадованно сказал Владимир Сергеевич. – Это любопытно придумано. Итак, голосуем. Кто за самостоятельную жизнь? Кто против? Кто воздержался?

Лёшка поднял руку.

– Против нет. Воздержался один, – сказал Владимир Сергеевич. – Но так как меньшинство подчиняется большинству, то завтра мы все начинаем трудовую жизнь. На имеющиеся у нас продукты накладывается вето, что означает запрет. Кто не работает – тот не ест! Ура, товарищи!

– Подождите, а у меня вопрос, – сказал Лёшка. – А как быть с одеждой, кастрюлями, топором и другими вещами? Их что, придётся сдавать?

– Нет, сдавать не будем, – ответил Владимир Сергеевич.

– Но ведь эти вещи не наши, а пап и мам!

– А мы предположим, что мы их взяли в долг или нам, так сказать, их подарили.

– Ладно, – вдруг торжественно сказал Лёшка. – А давайте также и продукты и деньги возьмём будто в долг или предположим, что нам их подарили. Вот и весь выход из положения!

– Товарищи, – будто стоя на трибуне, официальным голосом сказал Владимир Сергеевич, – мы, кажется, этот вопрос решили, и вновь к нему возвращаться уже нет смысла.

– Но что мы будем есть на ужин? – закричал Лёшка.

– Ни-че-го, – по складам разъяснил Владимир Сергеевич. – Это даже полезно. Один врач говорил: завтрак съедай сам, обед подели с другом, а ужин отдай врагу. В общем, теперь мы с вами несчастные сироты! Но у нас есть голова, руки и ноги.

И, словно для того, чтобы лишний раз показать свои ноги, Владимир Сергеевич стал затаптывать костёр.

Но в этот вечер мы всё-таки поужинали. Мы съели колбасу, привезённую из Москвы. И не оттого, что у нас не было воли отказаться от неё, а лишь для того, чтобы её не выбрасывать: к утру она могла протухнуть.