Вероятно, все беды накликал Владимир Сергеевич. И оттого, что уж слишком хорошо он разбирался в народных приметах.

Как-то раз поутру, проснувшись и крикнув в лес своё любимое «Э-ге-гей!», он сказал:

– Дело пахнет керосином. К дождю! Хорошая слышимость звуков.

И действительно, через полчаса начался дождь, долгий и нудный. Но стоило ему иссякнуть под вечер, как Владимир Сергеевич опять сообщил:

– Ласточки летают над землёй, гоняются за низко летящими насекомыми. К дождю!

И среди ночи я проснулся оттого, что мне на нос капала вода: кап, кап, кап…

Я Владимиру Сергеевичу сказал: «Да бросьте вы каркать, честное слово!» Но он опять наутро своё: «Уж больно трава сегодня пахнет сильно и лягушки квакают. К дождю!»

Короче говоря, из-за того, что в природе, видно, началась подготовка к всемирному потопу, на нас обрушилась целая серия дождей: проливных, обложных, грибных и моросящих. Они были с молниями и без молний, с ужасными ударами грома и еле-еле слышными.

Земля и вода в реке стали холодными. Ботинки и тапочки у нас не просыхали.

Мы с Лёшкой решили подсушить наши ботинки на костре – нацепили их на палки и стали вертеть, как шашлык, над углями, – и через полчаса они у нас так скрючились, что на ногу надеть их уж было невозможно. Теперь пришлось нам ходить босиком.

В такую погоду бегать к реке и умываться нам не хотелось, и наши руки и лица от вечной возни с костром покрылись толстым слоем сажи. От дыма и грязи у нас воспалились глаза и стали слезиться.

Я стал кашлять трубным голосом, а у Лёшки так из носа потекло, что Владимир Сергеевич шутил над ним: «Нашего Лёшеньку подключили к водопроводу!»

И ко всему этому у нас болели спины и шеи, обожжённые раньше на солнце.

А вскоре к нам пришла ещё одна напасть: мы дружно начали болеть животами. И в этом виноват был я.

Однажды, когда Владимир Сергеевич и Лёшка отправились ловить рыбу, а я остался дежурить, мне пришло в голову сварить настоящий лесной обед. Может быть, я бы и не стал этого делать, но выбора не было: подмокший рис у нас протух, стал жёлтым и противно вонючим, а гречневая крупа разбухла и чуть ли не проросла.

Я всё-таки остановился на гречке. Решил сделать кашу. Но пока я ходил за хворостом, перекладинка, на которой висела кастрюля над сильным огнём, перегорела, и вся моя каша упала в костёр, и алюминиевые ручки кастрюли расплавились.

Я стоял над костром озадаченный: шутка ли сказать, какая ж в костре была температура, если стал плавиться металл? Эге, тут надо быть осторожным!

Но через час я опять оплошал. Я приготовил суп, в который бухнул всё то, что у меня находилось под ногами: грибы, крапиву, щавель, лопухи, укроп, добавил в воду три завалявшиеся картошки – и стал варить это волшебное снадобье.

Сколько раз я видел на кухне, как мама готовит обед, но так и не удосужился спросить, а как узнать, готов ли суп, сварилось ли мясо. Я видел, что мама то и дело тычет в жарящиеся котлеты вилкой, а зачем это она делает, я не спрашивал. И зря.

Я так долго варил свой суп, что он у меня… пригорел. Это было, вероятно, уникальное событие в истории поварского дела. Суп – и пригорел!

Мои друзья, вернувшись с речки, продрогшие и голодные, накинулись на еду и стали ругать меня на чём свет стоит. Но так или иначе, а есть было нечего, и мы всё-таки уничтожили мой несчастный суп.

А через час первым в кусты стрелой метнулся Лёшка.

Ночами в шалаше нам было очень холодно, и мы теснее прижимались друг к дружке.

И вот когда Лёшка вспомнил свою маму. Он ложился спать в ватных трусиках и надевал шерстяные носки. А мы с Владимиром Сергеевичем в наши носки набивали тёплую золу и засовывали ноги в рюкзаки.

По-честному говоря, нам с Лёшкой было очень тяжело. Бывало, вечером пройдёт по Оке пароход Москва – Горький, весь сияющий, весь в разноцветных огнях, с музыкой на палубе, и мы долго-долго глядим ему вслед, и нам обоим очень понятно, о чём в эту минуту думает каждый.

Но Владимир Сергеевич не унывал. Он то и дело мурлыкал себе под нос весёлую песенку:

Правда, вскоре после того, как мы по предписанию Зойки начали пить отвар из черники, животы наши прошли. Перестали болеть также и спины, которые мы регулярно стали смазывать раствором крепкого чая. («В чае есть танин!» – сказала Зойка.)

Вместе с нашими хворостями улетучились и дожди.

Но тут ждали нас новые испытания.

Владимира Сергеевича свалила ангина.

Я ещё ночью в полусне, прижимаясь к его тёплому боку, почувствовал, как он сильно дрожит. Мне показалось, что это от утреннего холодка, и поэтому я уделил начальнику Кара-Бумбы кусок одеяла. Но дрожь у Владимира Сергеевича не прекратилась даже и тогда, когда в шалаш вполз удушливо-жаркий полдень.

Лицо у Владимира Сергеевича сделалось мертвенно-бледным, глаза впали.

Владимир Сергеевич вышел на самый солнцепёк. Он пил, обжигаясь, стоградусный кофе. Но температура не падала.

Мы сидели около нашего вождя опустив руки и не знали, как помочь человеку. И вообще с чего начинать день? Чем заняться?

– Это у меня частенько бывает, – сказал Владимир Сергеевич. – Проклятье!

– А может быть, достать лошадь и в деревню вас перевезти? – спросил я.

– Не надо. Пройдёт. Идите работёнку искать.

– А вы как же? – спросил Лёшка.

– Я тут один… полежу…

– А вдруг вам плохо будет? – запротестовал я.

– Хуже этого не будет, – ответил Владимир Сергеевич и добавил: – Я сейчас записку Зойке напишу. Она, наверно, уже на пляже. Отнесёт её Лёшка. Только там не купаться!

И Владимир Сергеевич написал:

«Зоя! Я вас очень прошу, достаньте немножко пенициллина. Я».

Когда мы отошли от шалаша, Лёшка спросил:

– Ну, что порешим? Его ведь нельзя одного оставлять! И вообще ничего себе положеньице: денег нет, мы голодные… Вот дураки, взвалили на себя какую-то идиотскую клятву, а теперь, как медведи, лапу сосём!

– А может, нам опять снять запрет с продуктов? Только для Владимира Сергеевича?

– И заодно и для нас… – Лёшка заискивающе поглядел мне в глаза. – В виде исключения, а?

– Ну что ты! С Владимиром Сергеевичем каши не сваришь! – сказал я. – В общем, пока. Я в колхоз!

– Будешь коров доить?

– Как придётся. А ты со мной?

– Нет, я сначала на пляж. К Зойке. А потом в дом отдыха. Я уже решил.

Дом отдыха стоял над рекой, на крутом взгорье. Это было красивое, ослепительно белое здание с колоннами, балюстрадами и грибовидными беседками, в которых всегда сидели старушки. В лесу мы часто встречали медленно шествующих мужчин с толстыми и лоснящимися лицами. Обычно они ковырялись во мху своими тростями: искали грибы. А те, кто был помоложе, с утра до вечера играли в теннис или лежали в голубой купальне на плоту, закрыв лицо газетной треуголкой.

По вечерам дом отдыха был освещён яркими фонарями и казался волшебным дворцом, парящим над землёй. Когда ветер дул в нашу сторону, до шалаша с танцевальной площадки долетали звуки аргентинского танго «Не покидай меня!». Музыка то затухала, то нарастала. От грустной мелодии почему-то щемило сердце, и мне, например, в этот момент очень хотелось увидеть Зойку.

Мы лежали в темноте на хвое и очень хорошо представляли себе жёлтый блестящий паркет, сияющие люстры и молодых людей, которые танцуют с красивыми девушками.

Лёшка мне как-то таинственно сообщил, что после танцев все отдыхающие расходятся по аллеям и начинают целоваться. И тут же он спросил:

– А ты бы Зойку… поцеловал?

Я трижды смачно сплюнул на землю и передёрнулся:

– Охота была пускать слюни!

– А я бы поцеловал! – убеждённо сказал Лёшка. – Том Сойер целовался с Бекки Тэтчер? Целовался! Ну, а я рыжий, что ли?..

Может быть, Лёшка и был честнее меня в своём откровении, но мне не хотелось посвящать его во все свои думы о Зойке. А я иногда даже мечтал жениться на ней. Вот вырастем большие, по утрам будем делать вместе физзарядку. Потом уедем из Москвы куда-нибудь в тайгу как геологи. Построим там шалаш. Зойка будет варить обеды, а я буду с ружьём добывать дичь. А потом мы там откроем какую-нибудь руду.

Лёшка пошёл к дому отдыха, размахивая «ФЭДом». Оставить фотоаппарат в шалаше он побоялся. «Ещё, чего доброго, заснёт Владимир Сергеевич, и фотоаппарат кто-нибудь свистнет!»

Я смотрел ему вслед и долго колебался: а не пойти ли вместе с ним? Ну, приду в колхоз, ну, скажу, что мне хочется поработать. А дальше что? Там, конечно, спросят: «А что ты умеешь делать?» Я отвечу: «Ничего!» – «Ну и до свиданья!» – скажут. И пойдёшь не солоно хлебавши…

В страшном душевном смятении я направился в правление колхоза.

Около правления – кирпичного дома с широкими окнами – стояла новенькая «Волга». Об её передний буфер тёрся поросёнок. Над шиферной крышей дома возвышалась алюминиевая телевизионная антенна. На доске объявлений висело: «Товарищи колхозники! Организуется экскурсия на один день в Ленинград. Полёт на «Ту-104». Записываться у Кукушкиной».

На ступеньках дома я остановился. Из раскрытого окна вылетали стук счётных костяшек и чей-то голос: «Райфо! Райфо! Это Коляскин говорит! Плохо слышно!»

Над чайной, которая была по соседству с правлением, плавал запах гуляша с картошкой.

Я стоял в полном смысле слова на пороге новой жизни. За дверями была РАБОТА. Та, за которую платят деньги, и на них можно будет купить тарелку гуляша. Об этой работе говорят во всех семьях взрослые: «Ну, как ваша работа? А где вы работаете? А по душе ли нашли работу?»

Но, по-честному говоря, меня сейчас очень мало интересовали деньги. Я знал, с голоду не пропаду. У нас есть продукты. Владимиру Сергеевичу, конечно, не нужны наши заработки. Он просто хочет заставить нас заниматься делом. А помогать я буду колхозу от души, бесплатно!

Я вошёл в правление.

В светлой комнате, оклеенной зелёными обоями, за столом сидел какой-то одноглазый мужичок.

Я с ним поздоровался и спросил:

– А можно ли видеть председателя колхоза?

– А зачем он тебе? – спросил мужичок и стал оглядывать меня своим мутным и красным глазом.

Я замялся, а потом прямо сказал, что пришёл устраиваться на работу.

– На работу-у?! – удивился мужичок и даже привстал со стула. – И как, значит, за деньги?

– Могу и бесплатно.

Мужичок вдруг хихикнул и полез в карман за кисетом. Свернув цигарку и пыхнув в меня едким дымом, он сказал:

– А губа у тебя не дура, я гляжу. Папка с мамкой тебя кормят-поят, а ты, значит, на лисипед хочешь подзаколотить?

– А я теперь сам себя кормлю.

Лицо у одноглазого вытянулось.

– А, ты сирота, что ль?

Что отвечать? О нашем уговоре – хлебнуть самостоятельную жизнь – рассказывать мне не хотелось. И я вздохнул:

– Может быть, и сирота…

– Знаешь, пацан, идит-ко ты отсюда, пока я тебе кузькину мать не показал. А к кому намедни матеря в шалаш приезжали и вы там чаи распивали, а? Я всё знаю!

Красный глаз у мужичка недобро сверкнул, и я понял, что никакого председателя колхоза мне тут не видать. Мне хотелось зайти в соседнюю комнату, в которой какой-то Коляскин настойчиво вызывал по телефону райфо, но, кто знает, может быть, и там меня на смех поднимут. Ведь действительно смешно: пришёл незнакомый мальчишка и требует работу!

Я вышел из правления. Село в этот жаркий полдень было словно вымершее. Куры лежали в серой придорожной пыли. Под плетнём в тени, полузакрыв глаза и разбросав точёные ножки, валялся жеребёнок. А из людей только одна девчонка в красном платье крутила колодезный ворот.

Где-то в поле тарахтел трактор. В кузнице звенела наковальня. Чей-то женский голос кричал: «Эй, Манька-а, идём полоть!»

Везде шла работа.

А настроение у меня было неважнецкое.

Меня уже по-настоящему стало задевать: неужели мне, мальчишке, очень трудно найти для себя настоящее дело?

И вдруг я увидел, что неподалёку от пруда строится дом. Я подошёл поближе к строительной площадке и стал смотреть на то, как двое молодых рабочих в узкой траншее в земле укладывали огромные куски белого камня и заливали их цементным раствором.

Широкоскулый парень в голубой грязной майке – его звали Петька – говорил:

– Сегодня обязательно мы должны всё забутить. А то Коляскин даст нам жару!

– Пускай людей даёт, тогда лучше будет. Взвалил такое дело на двоих и пошёл щи хлебать! – отозвался Мишка, краснолицый и небритый паренёк. – А ты что, малец, рот разинул? – вдруг рявкнул он на меня.

– Да ничего, – ответил я.

– А ты нам дёру на рубль купишь в сельпо?

– А что такое «дёр»?

– Вот подойди сюда поближе, узнаешь…

Я подошёл к Мишке, и вдруг под хохот своего приятеля он схватил меня за ухо и начал его трепать!

Я в один миг вывернулся и с размаху дал Мишке ногой под зад и отскочил в сторону.

– О, вот это мне нравится! – обрадовался Петька. – Теперь оба узнали, что такое дёр! А я тебя видел. В лесу живёшь?

Тон у Петьки был миролюбивый, и Мишка уже тоже смотрел на меня без злости, которая на секунду загорелась в его глазах после моего удачного удара. И потому я, улыбнувшись, ответил:

– В лесу.

– Эх, хорошая житуха: лежи и плюй себе в небо!

– Ага, – согласился я, – а оттуда всё на тебя опять летит!

– А ты что ж, недоволен? – спросил Мишка.

– Доволен. Только делать нечего.

– Ох, смехотура! «Делать нечего»! Да вот пожалуйста, бери лопату и ковыряйся с нами от зари до зари. Хочешь? – И Петька шутя протянул мне лопату.

– Спасибо, – сказал я. – А что копать?

– Ну вот хоть яму под стояк: два метра на метр.

Я подошёл к указанному месту и нажал ногой на лопату.

Парни непонимающе переглянулись.

В обед Петька и Мишка из принесённых из дому свинины и картошки сварили себе на костре гуляш. Вернее, варил его я: начистил картошки, нарезал свинины с луком и положил в кастрюлю с водой. Теперь у меня уже был опыт.

У ребят третьей ложки не оказалось, и я ел свой первый трудовой гуляш широкой щепкой с заострённым концом. Лопаточкой я подхватывал картошку, а на остриё насаживал мясо.

Петька дал мне большой ломоть хлеба, но я его разделил на две части и одну половинку спрятал под брёвна. А из трёх широких лопухов, скреплённых между собой тоненькими щепочками, я соорудил плошку, и Петька наполнил её густым гуляшом – для Владимира Сергеевича.

О нём я помнил всё время. Как он там один? Как чувствует себя?

Когда мы, сидя по-турецки вокруг кастрюли, навалились на гуляш, Мишка случайно обернулся, посмотрел вдоль улицы и прошептал:

– Кажись, моя любовь идёт! Коляскин!

– А кто он у вас тут? – спросил я.

– Председатель колхоза, – ответил Петька и стал газеткой обтирать свою ложку.

К нам подходил высокий человек в синей сатиновой рубахе, подпоясанной узким кавказским ремешком. Лицо у него было морщинистое, чёрное от загара. Он шёл быстро и тоненькой хворостинкой охлёстывал свои пыльные сапоги.

Мишка и Петька встали. Я тоже.

Коляскин остановился около четырёхугольной траншеи и молча осмотрел её.

– Значит, на точке замерзания? – наконец сказал он.

– Нет, почему же, Иван Спиридонович… – ответил Петька. – Вон мы уж сколько заложили. Сегодня закончим забутовку, а завтра уж цоколь начнём гнать.

– Да что ты меня завтраками кормишь? – вдруг вскипел Коляскин и с силой хлестнул хворостинкой по сапогу. – По договору уже клуб должен стоять, а у вас?

– И будет стоять! – сказал Мишка. – Людей вот не хватает.

– А ты что, не знаешь, где люди? В поле! Я вас специально освободил, а вы? То у тётки Евфросиньи на крыше подхалтурили, то у Тимофея сарайку поправили…

– Ну просит же народ… Мы ведь после работы… – опустил голову Петька.

– Я видел, как после работы. Чуть председатель в район, так они уж пошли налево! И цемент бросили из баржи разгружать?

– Да ладно тебе, Иван Спиридоныч, – попытался улыбнуться Мишка. – Сделаем – сам похвалишь за ударный труд. Вот садитесь с нами обедать.

– Не буду! – сердито сказал Коляскин.

Петька огорчённо бросил свою ложку в кастрюлю, и она черенком воткнулась в гуляш.

Председатель повернулся и быстро зашагал от нас.

– Товарищ Коляскин! Товарищ председатель! – крикнул я и побежал за ним.

Иван Спиридонович оглянулся.

– Здравствуйте, – вежливо сказал я. – Вот у вас людей не хватает, возьмите, пожалуйста, меня, а? И у меня ещё двое приятелей есть! Они тоже могут!

– А ты сам-то откуда? – прищурив глаза, спросил председатель.

– Из Москвы!

– Из дачников, что ль?

– Да вроде бы, – помялся я. – Мы… в шалаше…

– А-а… слыхал. А какие документы у тебя?

– Могу привезти из дому дневник. Достаточно?

– Если паспорта нет – достаточно. А что умеешь делать? – Иван Спиридонович пощупал у меня мускулы на руке.

– Да я… куда пошлют!

Председатель усмехнулся и, вертя в воздухе хворостинкой, задумался. Потом сказал: «Идём!» – и пошёл обратно к стройплощадке.

– Вот что, вы, работяги! – обратился он к Петьке и Мишке. – Назначаю к вам ученика. Парня не обижать. Ясно? А ты, одним словом, – он повернулся ко мне, – будешь помогать им, что скажут…

Я кивнул головой.

– А на шалашное пропитание, – продолжал он, – я тебе сейчас дам записку, и ты получишь аванс. Картошку там, кислой капусты, огурцов. В общем, с голоду у меня не помрёшь. А там под конец – полный расчёт…

Когда председатель ушёл, Петька хлопнул меня по плечу:

– Вот как у нас люди растут! От горшка два вершка, а уже строительный рабочий.

У меня было очень радостно на душе. Назначение на работу произошло так быстро, словно по мановению волшебной палочки. И даже аванс уже можно получить! Так это на каждые летние каникулы можно в колхоз выезжать! И кормёжка будет! Красота!