Конфуций был рожден в селении Цзоу волости Чанпин княжества Лу. Его предка, уроженца Сун, звали Кун Фаншу. От Фаншу был рожден Бося, от Бося – Шулян Хэ. У Хэ от девушки из рода Янь, с которой он сошелся в поле[143], Конфуций и родился. Она молилась на холме Ницю и обрела Конфуция. Князь Лу Возвышенный был на престоле двадцать второй год, когда Конфуций появился на свет[144]. На темени его с рождения имелась впадина, поэтому ему и дали имя Цю (Холма). Чжунни – его второе имя. Кун – фамилия.

Когда он родился, его отец скончался и погребен был на горе Фаншань, в восточной части Лу. Но Конфуций не знал точного местонахождения могилы своего отца, ибо мать его об этом умолчала. В детстве Конфуций, играя, часто расставлял согласно ритуальному уставу жертвенные чаши и сосуды. И после смерти матери, из осторожности, временно поставил ее гроб на Перепутье у Пяти отцов[145]. И лишь когда мать Ваньфу, уроженца Цзоу, поведала ему о том, где расположена отцовская могила, пошел он и там на горе Фаншань захоронил рядом с отцом и мать.

Конфуций еще пребывал в трауре, когда вельможа Младший устроил для ученых угощение.

К нему пошел вместе с другими и Конфуций. Ян Хо[146], гоня его, сказал:

– Младший потчует ученых, и тебе угощение не положено.

Конфуций из-за этого ушел.

Конфуцию исполнилось семнадцать лет, когда сановник Лу Радостный из Старших заболел и перед смертью, наставляя своего наследника Благостного, сказал:

– Конфуций из потомков человека высшей мудрости, их истребляли в Сун. Его предок Фуфу Хэ владел по первородству княжеством Сун, но уступил преемственно князю Строгому. А Чжэн Каофу помогал князьям – Уважительному, Воинственному и Открытому[147]. Он трижды ими призывался и становился с каждым разом все почтительней. Поэтому и надпись на треножнике в храме у него[148] гласит:

Такова была его почтительность. Я слышал, что средь отпрысков человека высшей мудрости, пусть и непризнанных, бывают непременно люди мудрые. И в наши дни Конфуций с детства любил ритуал, уж не мудрец ли он? Коль я умру, то обязательно возьми его себе в наставники.

Когда Радостный скончался, Благостный и уроженец Лу Наньгун Почтительный[150] пошли учиться ритуалу у Конфуция. В тот год скончался Воинственный из Младших и Мирный заступил ему на смену.

Конфуций был незнатен, беден. Когда он стал постарше, то назначался регистратором в дом Младших – считал, вымеривал, ровнял; служил приказчиком и занимался разведением скота. Поэтому и был назначен управителем общественных работ. Потом, отвергнутый, ушел из Лу; его прогнали из Ци; преследовали в Сун и Вэй; дошел до крайности меж Чэнь и Цай и после возвратился в Лу[151]. Конфуций был девяти чи и шести цуней ростом[152], этому все дивились и звали его «великаном». В Лу он вернулся потому, что здесь его вновь встретили радушно.

Наньгун Почтительный из Лу обратился к государю Лу:

– Позвольте мне с Конфуцием поехать в Чжоу[153].

И государь им дал повозку, двух коней, подростка, чтобы с ними находился. Приехав в Чжоу справиться о ритуале, они, кажется, встречались с Лаоцзы[154].

Когда прощались, Лаоцзы, их провожая, говорил:

– Я слышал, богачи и знать при проводах богатством наделяют, а тот, кто обладает человечностью, говорит напутственное слово. Я не способен сделать знатным и богатым, но незаслуженно считаюсь человечным, поэтому скажу вам на прощание: кто въедлив и сметлив до умопомрачения, тот любит осуждать других; кто отличается безудержным красноречием, тот подвергает себя опасности, пробуждая зло в других. Но сыну следует не думать о себе, и слугам следует не думать о себе.

Когда из Чжоу Конфуций возвратился в Лу, то постепенно все больше стало приходить к нему учеников.

В те времена распутничал князь Мирный из удела Цзинь и властью овладели шесть вельмож, вели войну с князьями на востоке; у чуского царя Чудотворного были мощные войска, он попирал срединные уделы[155]. Ци было велико и близко к Лу, а Лу – небольшим и слабым; коль Лу сближалось с Чу, то в Цзинь сердились; когда же примыкало к Цзинь, то подвергалось нападению из Чу, а не остерегалось Ци – и циские войска вторгались в Лу.

На двадцатом году правления князя Блестящего в Лу[156] Конфуцию было примерно тридцать лет.

Князь Великий из удела Ци вместе с Янь Ином[157] прибыл в Лу и спросил Конфуция:

– Удел Цинь князя Прекрасного в прошлом был небольшим и находился в захолустье, но как же стал его правитель гегемоном?

Конфуций ответил:

– Хоть Цинь был небольшим, но отличался силой устремлений; хотя и находился в захолустье, но действовал согласно справедливости. И сам князь выдвинул Угу[158], возвел его в сановники, освободил от пут, с ним говорил три дня, вручил ему бразды правления. Коль этим брал, то для него быть гегемоном мало, он мог бы даже стать царем.

Князю Великому ответ понравился.

Когда Конфуцию было тридцать пять лет, Мирный из Младших и Блистающий из Хоу провинились перед князем Лу Блестящим при проведении петушиных боев[159]. Блестящий возглавил войско и напал на Мирного, Мирный со Старшим и Средним Сунем, тремя родами вместе, атаковали князя Блестящего, армию его разбили, он бежал в Ци и там поселился в Ганьхоу. Спустя немного времени в Лу наступила смута. Конфуций удалился в Ци и стал подданным дома Гао Блестящего, стремясь через него вступить в общение с князем Великим. Он говорил о музыке со старшим музыкантом из удела Ци, внимал «Весеннему» напеву, ему учился, три месяца не ведал вкуса мяса и был прославлен цисцами.

Когда князь Великий спросил Конфуция о том, в чем заключается правление, Конфуций ему ответил:

– Это когда будет государем государь, слугой слуга, отцом отец и сыном сын.

Князь Великий сказал:

– Отлично! Воистину, если не будет государем государь, слуга слугой, отец отцом и сыном сын, то пусть бы даже у меня был хлеб, смогу ли я его вкушать?!

Когда на следующий день он опять спросил Конфуция о правлении, Конфуций ему ответил:

– Править – значит бережно расходовать богатства.

Ответ понравился князю Великому, и он уже собрался жаловать Конфуция полями Ниси, но тут вперед выступил Янь Ин и возразил:

– Ученые так на язык остры, но не способны следовать канонам; они заносчивы, упрямы, не могут править низшими; чтут траур, предаются скорби, дом разоряют пышным погребением, не могут направлять нравы; с речами странствуют, берут взаймы, не могут править государством.

Когда великих мудрецов не стало и захирел совсем дом Чжоу, в обряд и музыку проникли пропуски, изъяны. Конфуций же заполняет их внешними прикрасами, запутывает ритуалами восшествия и спуска. Коль попытаться вникнуть в эти правила, то и за несколько поколений нельзя будет их выучить, за годы зрелости не уяснить его обрядов. Вы, государь, желаете использовать Конфуция для исправления нравов, но это ведь совсем не то, что может Вас поставить впереди людишек.

Князь Великий позднее принял Конфуция с уважением, но не расспрашивал его о ритуале.

В другой же день князь, остановив его, сказал:

– Я не могу принять Вас как главу семейства Младших.

И принял его по положению между Младшими и Старшими[160].

Циские сановники стремились погубить Конфуция; и Конфуций это знал.

Князь сказал:

– Я стар, не в силах Вас использовать.

Конфуций тут же удалился и вернулся в Лу.

Конфуцию было сорок два года, когда в Ганьхоу умер луский князь Блестящий и в Лу стал править князь Твердый[161].

Князь Твердый был на престоле пятый год, летом скончался Мирный из Младших, вельможа Столп по наследству занял его место. И вот у него при рытье колодца обнаружили глиняный сосуд, в котором помещалось что-то наподобие овцы.

Столп спросил у Конфуция:

– Это что, собака?

Конфуций ответил:

– Судя по тому, что я слыхал, – овца. Я слышал, что божества скал, деревьев – это одноногий Куй, леший Ванлян, божества вод – дракон и водяной Вансян, божество недр – овца Фэньян[162].

Когда У напало на Юэ[163], оно разрушило Гуйцзи, и усцы там нашли обломок кости, занявший всю телегу. Из У отправили гонца спросить Конфуция о том, «кому принадлежит самая большая кость».

Конфуций так ответил:

– Когда Юй сзывал всех духов на горе Гуйцзи, Фанфэн[164] пришел последним, и Юй его казнил, выставил на обозрение останки. Один сустав Фанфэна занял всю телегу. Это самая большая кость.

Гонец из У спросил:

– Кто правит духами?

Конфуций ответил:

– Духи рек и гор достаточно сильны, чтобы с их поддержкой править Поднебесной; ее хранители повелевают духами; духи же земли и злаков правят высшими князьями, но все они подвластны царю.

Гонец спросил:

– А над чем властвовал Фанфэн?

Конфуций ответил:

– Государь Ванвана властвовал над горами Фэн и Юй, носил фамилию Си, при Юй, Ся, Шан[165] там жили ванваны, при Чжоу – долговязые северные дикари, а теперь их называют великанами.

Гонец спросил:

– Какого роста бывают люди?

Конфуций ответил:

– Три чи, рост пигмеев, – самый низкий, а люди рослые – не выше десяти – предел для роста человека.

Гонец из У воскликнул:

– Воистину, о Мудрейший!

У Столпа из Младших был любимый подданный по имени Чжунлян Хуай, и он поссорился с Ян Хо; Ян Хо решил прогнать Хуая, Гуншань Строптивый[166] его от этого удерживал. Осенью Хуай стал еще более заносчив, и Ян Хо его схватил. Столп рассердился, тогда Ян Хо арестовал и Столпа. Затем, заключив с ним мир, поил вином. Поэтому Ян Хо стал относиться к Младшему все более пренебрежительно. Младший в свою очередь не считался с князем. Побочный подданный присвоил в государстве власть, и все в Лу, от сановников и ниже, утратив меру, сбились с правильной стези. Поэтому Конфуций не служил, ушел и занимался Песнями, Преданиями, обрядами и музыкой. Все больше становилось у него учеников, к нему шли издалека, и всех он принимал.

На восьмом году правления князя Твердого Гуншань Строптивый вызвал недовольство Младшего. Затем Ян Хо затеял смуту. Желая уничтожить сыновей от главных жен троих потомков князя Столпа[167] и взамен их поставить побочных сыновей, к которым он давно благоволил, Ян Хо схватил Столпа, но Столп обманул его и сумел спастись. На девятом же году правления Твердого Ян Хо, ослабев, бежал в Ци. В ту пору Конфуцию было пятьдесят.

Гуншань Строптивый восстал против Младших, укрепившись в Би, и прислал людей позвать Конфуция.

Конфуций следовал пути давно, но из-за мягкости своей нигде не подвергался испытанию службой, ни у кого не мог себя использовать, поэтому сказал:

– Поднявшись во владеньях Фэн и Хао, Просвещенный и Воинственный[168] стали царями, основав дом Чжоу, а ныне Би, пускай и мал, но, может быть, к ним близок.

И решил пойти. Но Цзылу выразил недовольство и хотел остановить Конфуция.

Конфуций же сказал:

– Разве напрасно пригласил меня? Если использует меня, то это будет Чжоу на Востоке!

Но так и не пошел.

После этого князь Твердый сделал Конфуция управляющим Чжунду, и через год ему уж подражали все в округе. Из управляющих он был назначен управителем общественных работ, затем – судебным управителем.

Когда правлению князя Твердого шел десятый год, весной достигли мира с Ци. А летом сановник Ци Ли Чу сказал князю Великому:

– Конфуций служит в Лу, для Ци это становится опасным.

И тогда отправили посланца в Лу с предложением встретиться в Цзягу на дружеском свидании. Князь Лу хотел уже отправиться на колеснице, но Конфуций, временно замещавший распорядителя обряда, сказал:

– Я слышал, что тот, кто занят мирными делами, непременно озабочен и подготовкой к войне; тот же, кто ведет войну, непременно озабочен подготовкой к миру. В древности князья, выезжая из своих владений, обязательно включали в свою свиту все чины. Прошу взять старшего и младшего военачальников.

Князь ответил:

– Да будет так.

Старшего и младшего военачальников включили в свиту.

Для встречи с князем Ци в Цзягу соорудили жертвенник и глиняную лестницу с тремя ступенями. Правители сошлись по ритуалу встречи, взошли по лестнице, друг другу кланяясь и уступая.

Когда ритуал угощения закончился, распорядитель Ци поспешно приблизился и попросил:

– Позвольте выступить музыкантам с Запада.

Князь ответил:

– Позволяю.

И тут поднялся крик, загрохотали барабаны, замельтешили копья, алебарды и мечи, штандарты, стяги, бунчуки и перья.

Конфуций торопливо выступил вперед, стал подниматься по ступеням, остановился перед верхней и, воздевая руки, сказал:

– У ваших государей дружеская встреча, зачем же исполнять здесь варварскую музыку?! Прошу дать указание распорядителю!

Распорядитель попытался оттеснить Конфуция, но тот не уходил; тогда вся свита посмотрела на Янь Ина и князя Великого. Князь Ци почувствовал смущение в душе и мановением руки удалил артистов.

Немного времени спустя распорядитель Ци поспешно подошел и попросил:

– Позвольте выступить придворным музыкантам.

Князь Ци ответил:

– Позволяю.

Кривляясь, выбежали к ним шуты и карлики.

Конфуций торопливо выступил вперед, стал подниматься по ступеням, остановился перед верхней и сказал:

– Когда простолюдины потешаются над князем, за это преступление они заслуживают казни! Прошу дать указание распорядителю!

Распорядитель предал шутов казни, их руки, ноги разбросали.

Князь Ци в испуге двинулся в обратный путь, он неважно знал должное; когда вернулся, пребывал в сильном страхе и сказал своим чинам:

– В Лу помогают своему правителю, используя путь благородных, вы же наставляете меня, используя путь варваров; и в результате оказались виноваты перед государем Лу. Как же поступить?

Распорядитель выступил вперед и ответил ему:

– Если ошибку совершает благородный муж, он приносит извинения по существу; если делает ошибку малый человек, то приносит извинения лишь внешне. Раз вы об этом сожалеете, то принесите извинения по существу.

Тогда, чтоб искупить свою ошибку, князь Ци вернул захваченные им у Лу поля Гуйинь, Вэньян и Юнь.

На тринадцатом году правления князя Твердого, летом, Конфуций в разговоре с ним сказал:

– Слугам не следует прятать у себя латников, и сановники не должны сооружать мощную городскую стену.

И послал Чжун Ю на должность управляющего у семейства Младших, чтобы повести войска на разрушение селений трех родов. И вот Сунь Средний сперва разрушил Хоу. Когда же Младший отправился на разрушение селения Би, Гуншань Строптивый и Сунь Средний Чжэ, возглавив жителей Би, ударили по Лу. Князь вместе с Младшим, Средним Сунем, Старшим Сунем скрылись во дворце у Младшего и поднялись на террасу Уцзы. Жители Би атаковали их, но безуспешно, и тогда стали окружать. Конфуций приказал тут Шэнь Цзюйсюю и Юэ Ци спуститься и по ним ударить. Войско Би ушло на север. Люди княжества за ним погнались и нанесли поражение в Туме. Гуншань Строптивый и Сунь Средний Чжэ бежали в Ци, и тут же Би был разорен.

Тогда отправились на разрушение селения Чэн, но его управляющий Гунлянь Чуфу сказал Старшему Суню:

– Если Чэн разрушат, цисцы обязательно подступят к Северным воротам. К тому же Чэн – оплот ваш, и без Чэна не станет рода Старших. Я помогу Вам сохранить его.

В двенадцатой луне князь взял в осаду Чэн, но успеха не добился.

Правлению князя Твердого шел четырнадцатый год, Конфуцию же исполнилось пятьдесят шесть лет. Как судебный управитель, он временно стал замещать первого советника, весь вид его при этом выражал радость.

Привратник у него спросил:

– Я слышал, благородные мужи в несчастье не страшатся, а в счастье не испытывают радости.

Конфуций ответил:

– Так говорят. Но не говорят ли: «Радуюсь, что низшие в почете»?

Затем казнил луского сановника Шаочжэна Мао, ввергавшего правление в смуту. Три месяца вместе с другими вершил дела правления, и продавцы барашков, поросят не набивали цен; мужчины не ходили с женщинами по одной стороне улицы; не брали ничего, что обронили другие на дороге; гостей, пришедших отовсюду в стольный град, без всякого их обращения к распорядителю одаривали как вернувшихся домой.

Узнав об этом, цисцы испугались и сказали:

– Конфуций правит так, что Лу неотвратимо станет гегемоном, а наши земли от него всех ближе, и, став гегемоном, Лу нас первыми захватит. Но почему бы их тогда ему не подарить?!

Ли Чу сказал:

– Сперва попытаемся им помешать. А не сумеем помешать, то неужели опоздаем отдать земли?!

И вот по всему Ци набрали восемьдесят юных чаровниц, одели их в узорчатые платья и обучили танцу «Наслаждение»; на тридцати упряжках по четыре пегие лошади отправили их в подарок государю Лу. Танцовщиц и пегих лошадей построили за Высокими воротами южнее городских стен Лу. Столп из Младших два или три раза ходил туда переодетым посмотреть на них и, пожелав их впустить, уговорил князя Твердого прогуляться по большой дороге; они пошли и целый день смотрели, забросив дела правления.

Цзылу сказал:

– Учитель может удалиться.

Конфуций же ему ответил:

– Но если бы в предместье Лу преподнесли сановникам жертвенного мяса, то я бы еще мог остаться[169].

Столп из Младших все-таки принял танцовщиц удела Ци. Три дня не слушались дела правления, и сановникам в предместье не пожаловали жертвенного мяса. Конфуций сразу же ушел.

Когда остановился в Чуне на ночлег, Ши Цзи, который провожал его, сказал:

– Ведь Вы не виноваты.

Конфуций попросил:

– Можно я спою?

И спел:

Когда Ши Цзи вернулся, Столп его спросил:

– Что говорил Конфуций?

Ши Цзи ему все рассказал.

Столп тяжело вздохнул:

– Учитель порицал меня за танцовщиц.

Конфуций вслед за этим прибыл в Вэй и управлял там домом Янь Чжоцзоу, который приходился старшим братом жене Цзылу.

Князь Вэй Чудотворный спросил Конфуция:

– Какое жалованье Вы получали в Лу?

– Получал хлебами шесть десятков тысяч, – был ответ.

И вэйцы тоже дали ему шесть десятков тысяч хлебами. Спустя немного времени кто-то очернил Конфуция перед князем. Князь велел Гунсунь Юйцзя показаться несколько раз с оружием в руках. Конфуций опасался быть обвиненным в преступлении и, прожив в Вэй десять месяцев, ушел оттуда.

По дороге в Чэнь, куда он направлялся, подъехали к Куану, и Янь Кэ, который был возницей, указав своим кнутом, сказал:

– Я был здесь прежде, это место подвергалось разорению.

Это услышали куанцы и тут же задержали Конфуция, ибо они приняли его за Ян Хо из Лу, который некогда их притеснял. Конфуций был по виду схож с Ян Хо, и куанцы его пять дней не отпускали. Янь Юань пришел позднее, и учитель сказал:

– Я думал, ты уж мертв.

Янь Юань ответил:

– Как я посмею умереть, когда Учитель жив?!

Куанцы проявляли к Конфуцию все большую враждебность, и ученики испытывали страх.

Конфуций же сказал:

– Разве после смерти государя Просвещенного тут, во мне, не уцелела просвещенность? Если бы Небо пожелало эту просвещенность погубить, то я не смог бы приобщиться к ней. Но Небеса ее не погубили. А куанцы? Как им со мною справиться?

Конфуций смог уйти лишь после того, как послал ученика в Вэй в услужение Нину Воинственному.

Уйдя оттуда, прибыл в Пу. Но через месяц с лишним возвратился в Вэй и управлял там домом Цюй Боюя[170].

Женой князя Чудотворного была Наньцзы, она послала человека сказать Конфуцию:

– Те благородные мужи отовсюду, кто не считает для себя позором желание быть с нашим государем братьями, обязательно со мной встречались. Я бы хотела с Вами встретиться.

Конфуций поначалу отказался, но потом был вынужден к ней пойти. Она расположилась за тонким пологом. Войдя, Конфуций обратил лицо на север и склонился ниц. Она за пологом поклонилась дважды, подвески из нефрита у нее на поясе издали нежный звук.

Конфуций же сказал:

– Я направлялся не на встречу с ней, когда же она появилась, то ответил ей по ритуалу.

Цзылу был недоволен.

Кланяясь ему, Конфуций говорил:

– Коль я неверно поступил, пусть Небеса меня отвергнут! Пусть Небеса меня отвергнут!

Когда он прожил в Вэй больше месяца, князь Чудотворный выехал с женой в одной коляске, евнух Юн Цюй сел с ними третьим, Конфуция же вынудили следовать во второй коляске и, подъехав к рынку, там слонялись.

Конфуций сказал:

– Я не встречал еще того, кто любил бы добродетель так же сильно, как чувственные наслаждения.

Затем, испытывая омерзение, покинул Вэй и прибыл в Цао. В тот год князь Твердый из удела Лу скончался.

Конфуций, выехав из Цао, прибыл в Сун и там с учениками под огромным деревом совершенствовался в ритуалах. Военачальник Хуань Туй из Сун, желая погубить Конфуция, это дерево обрушил. Конфуций отошел, и ученики сказали:

– Можно было бы идти и побыстрей.

Конфуций им ответил:

– У меня от Неба добродетель. А Хуань Туй? Что может он мне сделать?!

Когда Конфуций прибыл в Чжэн, он и его ученики друг друга потеряли. Конфуций одиноко стоял в предместье у Восточных ворот.

Какой-то чжэнец сказал Цзыгуну:

– Есть у ворот Восточных человек, своим челом напоминает Яо, своею шеей – Гао Яо, плечами схож с Цзычанем[171], но от пояса до низа недостает ему трех цуней, чтоб сравняться с Юем, стоит понурый, как бездомный пес.

Цзыгун потом все передал Конфуцию.

Конфуций этому обрадовался, засмеялся и сказал:

– Внешний облик значит мало, но как верно, как верно он сказал, что я схож с бездомным псом!

Затем Конфуций прибыл в Чэнь и управлял там домом у Сычэна Правдивого[172]. Прошел год с лишним; Фуча, царь У, напал на Чэнь, взял три селения и ушел. Чжао Ян[173] напал на Чжаогэ. Чу окружило Цай, и Цай перенесло столицу ближе к У. У разгромило при Гуйцзи юэского царя Гоуцзяня.

К князю Чэнь на двор сел коршун и издох. Он был пронзен стрелой из прутняка, с наконечником из камня и длиною в одно чи и чжи[174]. Князь удела Чэнь Сострадающий послал гонца спросить об этом у Конфуция.

И Конфуций разъяснил:

– Этот коршун прилетел издалека. Он был пронзен стрелой сушэньцев. Когда в былое время царь Воинственный поверг дом Шан[175], он проложил дорогу ко всем варварам на юге и востоке и повелел им вносить дань богатствами из каждой местности, чтобы они не забывали свои промыслы. С тех пор сушэньцы и вносили дань стрелами из прутняка, с каменными наконечниками и длиною в один чи и чжи. Царь-предок пожелал прославить их высокие достоинства и одарил стрелами сушэньцев свою дочь Дацзи, дал ей в мужья князя Юй Долголетнего и жаловал ему владение Чэнь. Ценя родство, он наделял редкими нефритами своих родных со стороны отца и назначал заведовать далекими краями родичей по женской линии, чтоб не забыли своего предназначения. Так Чэнь было наделено стрелами сушэньцев.

Попробовали поискать их в старой кладовой, и они действительно там были.

Конфуций прожил в Чэнь три года, и тут схватились меж собою царства Цзинь и Чу, попеременно стали нападать на Чэнь, и У вторгалось в Чэнь. Чэнь постоянно подвергалось разорению.

Конфуций сказал:

– Я возвращаюсь! Возвращаюсь! Мои сынки стали необузданны и дерзки; стремясь вперед, не забывайте о своем начале.

И после этого покинул Чэнь.

Приехал в Пу, а там как раз восстал Гуншу и люди Пу не стали пропускать Конфуция. Среди его учеников был Гунлянь Жу, следовавший за Конфуцием с пятью своими повозками. Это был человек выдающихся достоинств, смелый и могучий, и он сказал Конфуцию:

– Я и прежде, сопровождая Вас, познал беду в Куане, и вот теперь здесь новая напасть, уж такова судьба. Мы с Вами подвергаемся опасности вторично, но лучше я умру в бою.

Он дрался очень яростно, в Пу испугались и обратились с предложением к Конфуцию:

– Мы Вас отпустим, если не пойдете в Вэй.

И, заключив с ним договор, выпустили Конфуция через Восточные ворота. Конфуций сразу же поехал в Вэй.

Цзыгун спросил:

– Можно ли нарушить договор?

– Вынужденной клятве духи не внемлют, – был ответ.

Князь Вэй Чудотворный был рад, когда услышал, что пришел Конфуций, и встречал его в предместье.

Он спросил Конфуция:

– Пу можно уничтожить?

– Можно, – отвечал Конфуций.

Князь сказал:

– Мои советники считают, что нельзя. Пу ныне – это то, чем Вэй обороняется от Цзинь и Чу. Но можно ли тогда, чтоб Вэй пошло войной на Пу?!

Конфуций ответил:

– Мужчины Пу готовы умереть, а женщины хотят лишь сохранить Западную реку. И нападавших на меня людей было не больше четырех-пяти.

Князь сказал:

– Прекрасно!

Но нападать на Пу не стал.

Князь был стар, пренебрегал правлением и не использовал Конфуция.

Конфуций тяжело вздохнул:

– Когда какой-нибудь правитель пригласит меня на службу, то у него уже в течение года станет лучше, а через три он обретет успех.

И ушел.

Би Си был управляющим Чжунмоу[176]. Чжао Цзяньцзы напал на Фань, Чжунсин ударил по Чжунмоу. Би Си восстал и послал гонца позвать Конфуция. Конфуций пожелал пойти.

Цзылу сказал:

– Я от Вас, Учитель, слышал: «Кто лично сам вершит дурное, к тому не ходят благородные мужи». Би Си ведь сам восстал в Чжунмоу, так как же Вы желаете к нему идти?!

Конфуций ответил:

– Я это говорил. Но не говорилось ли: «Так тверд, что точишь – и не поддается»?! Не говорилось ли: «Так чист, что пачкаешь – и не грязнится»?! Разве я похож на тыкву?! Как можно не испробовать меня, держа на привязи?!

Конфуций бил в каменный гонг. Какой-то человек с плетушкой за плечами, проходя мимо ворот, сказал:

– Как тяжело на сердце у того, кто так играет на гонге! Как мелки эти звуки и назойливы! А всего-то только – что тебя никто не знает!

Конфуций обучался у наставника Возвышенного игре на лютне. Десять дней не отходил.

Возвышенный сказал:

– Можешь изучить и глубже.

Конфуций ответил:

– Я уже знаю эту музыку, но не постиг еще ее искусства.

Спустя немного времени Возвышенный сказал:

– Уже постиг ее искусство, можешь изучить и глубже.

Конфуций ответил:

– Я не постиг еще того, к чему в ней человек стремится.

Спустя немного времени Возвышенный сказал:

– Уже постиг его стремление, можешь изучить и глубже.

Конфуций ответил:

– Я не постиг еще, какой это был человек.

Спустя немного времени Конфуций впал в благоговение, глубокую задумчивость, стал весел, преисполнился высоких устремлений и далеких помыслов и сказал:

– Знаю, что за человек он был; внутри него полный мрак и темнота, стоит он высокий и великий, со взглядом, устремленным вдаль, как властелин над всеми странами. Кто может это быть, как лишь не Просвещенный царь?!

Возвышенный слез с циновки, дважды поклонился и сказал:

– Наставник говорит, должно быть, о «Мелодии для лютни Просвещенного царя».

Не добившись, чтоб его использовали в Вэй, Конфуций выехал на запад к Чжао Цзяньцзы. Когда достиг реки, узнал о смерти Доу Минду и Шунь Хуа и, вздохнув, сказал:

– Прекрасны эти воды! Как широки они! Я их не перейду, уж такова судьба!

Цзыгун приблизился поспешно и сказал:

– Позвольте Вас спросить, что это значит?

Конфуций ответил:

– Доу Минду и Шунь Хуа – достойные сановники из Цзинь. Когда Чжао Цзяньцзы не достиг еще, чего хотел, то ждал их, чтоб затем вершить правление; когда же он, верша правление, достиг, чего хотел, то их убил. Я слышал, что там, где вытравливают плод и губят юных, Цилинь-единорог не появляется; коль осушают водоем для сбора рыбы, то водяной дракон не чередует холода и жара; когда выбрасывают гнезда и бьют яйца, то фениксы[177] не прилетают. А почему? Благородный муж страшится навредить себе подобным. Ведь даже птицы, звери помышляют избежать того, что делать не пристало, тем паче я!

И тогда Конфуций возвратился отдохнуть в селение Цзоу и там создал в честь скорбной памяти погибших Доу Минду и Шунь Хуа «Мелодию для лютни Цзоу». Затем вернулся в Вэй и принял управление над домом Цюй Воюя.

Когда князь Чудотворный спросил Конфуция однажды, как построить войско, тот ответил:

– Я знаю, как расставить жертвенные чаши и сосуды, но как построить войско, – этому пока не обучился.

На следующий день, беседуя с Конфуцием, князь увидел в небе пролетающих гусей и, запрокинув голову, принялся за ними следить, а на Конфуция уж больше не глядел. Конфуций сразу же ушел и снова прибыл в Чэнь.

Летом князь Чудотворный скончался, взошел на трон его внук Чжэ; то был князь Вэй Выдающийся. В шестой луне Чжао Ян вернул наследника князя Чудотворного, его сына Куайвая, в Ци. Ян Ху заставил Куайвая облачиться в траурное платье, восемь человек, как бы из Вэй, в траурных одеждах, его притворно встретили и, плача, провели и поселили в Ци. Зимой в уделе Цай перенесли столицу в Чжоулай. Тогда шел третий год правления князя Скорбной Памяти удела Лу, Конфуцию же было шестьдесят. Цисцы оказали помощь Вэй при окружении поселения Ци из-за того, что там был Куайвай, наследник Вэйского престола.

Летом в Лу сгорел храм князя Ли, внука Столпа; Наньгун Почтительный тушил пожар. Конфуций находился в Чэнь и, когда услышал о пожаре, то спросил:

– Пожар, должно быть, в храме князя Ли?

В действительности так и было.

Осенью занедужил вельможа Столп из Младших; сидя в повозке, он взглянул на стены Лу, вздохнул печально и сказал:

– В былое время это княжество едва не стало процветающим и лишь из-за моей вины перед Конфуцием не достигло процветания.

Он оглянулся и сказал своему наследнику Благодетельному:

– Когда умру, то непременно будешь в Лу главным из советников, а станешь им, то непременно пригласи Конфуция.

Прошло несколько дней, и он скончался. Благодетельный занял его место; когда же завершились похороны, решил позвать Конфуция. Но Гун Чжиюй сказал:

– В былое время наши предки – государи – его использовать не стали до конца, и их в конечном счете все князья подвергли осмеянию. Коль ныне вновь использовать его не сможем до конца, то нас уже вторично все князья подвергнут осмеянию.

– Кого же тогда можно пригласить? – спросил его Цзи Канцзы.

И тот ответил:

– Надо пригласить Жань Цю.

Тогда отправили гонца позвать Жань Цю. Когда же уезжал Жань Цю, Конфуций так ему сказал:

– Тебя призвали в Лу не ради малого, а для великого.

Конфуций в тот же день сказал:

– Я возвращаюсь! Возвращаюсь! Мои сынки стали необузданны и дерзки. Они достигли многого, и я не знаю, как их обуздать.

Цзыгун знал о желании Конфуция вернуться, поэтому, когда он провожал Жань Цю, то наставлял его:

– Ты, как приступишь, постарайся, чтоб Конфуция позвали.

В следующем году, как Жань Цю ушел, Конфуций выехал из Чэнь и поселился в Цай. В то время цайского князя Блестящего призвал к себе правитель У. Собравшись ехать в У, князь Блестящий, пренебрегая подданными, перенес столицу в Чжоулай. Когда же позже вновь намерился ехать в У, сановники У боялись, что он опять перенесет столицу, и Гунсунь Пянь его убил. Чу вторглось в Цай. А осенью скончался циский князь Великий.

В следующем году Конфуций выехал из Цай и прибыл в Шэ.

Когда князь Шэ спросил Конфуция о правлении, он ответил:

– Правление – в приходе дальних и смыкании близких.

На следующий день князь Шэ спросил Цзылу о том, что за человек Конфуций. Цзылу не ответил.

Узнав об этом, Конфуций у него спросил:

– Ю, почему ты не сказал: вот это человек какой – он учится пути без устали, увещевает ненасытно, не помнит в горестном порыве о еде, испытывая радость, забывает все печали и не замечает подступившей близко старости?

Конфуций выехал из Шэ и возвратился в Цай. Чан Цзюй с Цзе Ни пахали вдвоем. Конфуций, думая, что они отшельники, послал Цзылу спросить у них, где находится переправа.

Чан Цзюй сказал:

– А кто это в повозке с вожжами в руках?

Цзылу ответил:

– Это Кун Цю.

– Не луский ли Кун Цю?

– Да, он.

– Этот сам знает, где переправа.

Цзе Ни спросил Цзылу:

– А ты кто?

– Я Чжуй Ю.

– Ты ученик Конфуция?

– Да.

Цзе Ни сказал:

– Вся Поднебесная – словно бушующие воды, с кем сможете добиться перемен? Чем следовать за тем, кто избегает того или иного человека, не лучше ли следовать за теми, кто бежит от мира?

Сказав это, он продолжал без остановки рыхлить землю. Цзылу об этом рассказал Конфуцию.

Конфуций с огорчением сказал:

– Человек не может жить с животными и птицами. Если был бы в Поднебесной путь, я не стремился бы с вами добиться перемен.

На следующий день Цзылу ушел и встретил старика с корзиной за плечами.

Цзылу его спросил:

– Вы видели Учителя?

Старик ответил:

– Не утруждаешь рук и ног, не различаешь хлебных злаков, какой же у тебя учитель?!

И, воткнув в землю палку, принялся полоть.

Когда Цзылу об этом рассказал, Конфуций пояснил:

– Это отшельник.

Цзылу опять ходил к нему, но не застал на месте.

Конфуций прожил в Цай три года. У вторглось в Чэнь, Чу поддержало Чэнь, расположив войска в Чэнфу. Услышав, что Конфуций находится меж Чэнь и Цай, князь Чу послал гонца пригласить Конфуция. Конфуций уж собрался пойти и поблагодарить за приглашение. Но тут сановники из Чэнь и Цай стали совещаться:

– Конфуций – мудрый человек, его укоры и насмешки разят князей в их язвы. И вот теперь надолго задержался между Чэнь и Цай, ему не по душе все наши действия. Чу – княжество большое, послало приглашение Конфуцию. Коль в Чу используют Конфуция, то все сановники на службе в Чэнь и Цай окажутся в опасности.

И вслед за этим сообща послали стражу, чтобы окружить Конфуция на открытом месте. Уйти не смог, запас зерна иссяк, ученики все расхворались, не могли подняться. Конфуций же по-прежнему без устали учил, играл на лютне, пел.

Цзылу был недоволен, подошел к нему и спросил:

– И благородный муж живет в нужде?

– Благородный муж в нужде не отступает, малый человек, терпя нужду, становится распущенным, – отвечал Конфуций.

Лицо Цзыгуна выражало недовольство.

Конфуций у него спросил:

– Цы, ты думаешь, что я из тех, кто изучает многое и все запоминает?

– Да, а разве нет?

Конфуций сказал:

– Нет. У меня все пронзено одним.

Конфуций видел, что ученики таят в душе обиду, поэтому он пригласил Цзылу и его спросил:

– В Песнях сказано:

Почему мы здесь? Мы выбрали неверный путь?

Цзылу ответил:

– Быть может, мы нечеловечны? И люди нам не доверяют. Быть может, не умудрены? И люди нас не пропускают.

Конфуций сказал:

– Ты, Ю, так думаешь? Но если бы, допустим, непременно доверяли человечному, тогда ужель бы умерли Старший Ровный с Младшим Равным?! И если б непременно пропускали мудрого, ужель бы что-нибудь случилось с царским сыном и Биганем?![178]

Цзылу вышел, и вошел Цзыгун.

Конфуций у него спросил:

– Цы, в Песнях сказано:

Почему мы здесь? Мы выбрали неверный путь?

Цзыгун ответил:

– Ваш путь весьма велик, поэтому никто под Небесами не может Вас принять. А что, если Вы сделаете его меньше?

Конфуций ответил:

– Цы, ведь искусный сеятель умеет сеять, но не жать; искусный мастер может проявить свое умение, но не способен привести к покорности. И благородный муж способен совершенствовать свой путь; владеет, управляет им, но он не может его сделать для других приемлемым. А ты свой путь не совершенствуешь, а требуешь, чтоб был он принят. Стремления твои, Цы, недалеки!

Цзыгун вышел, и вошел Янь Хуэй. Конфуций у него спросил:

Почему мы здесь? Мы выбрали неверный путь?

Янь Хуэй ответил:

– Ваш путь весьма велик, поэтому никто под Небесами его принять не в силах. Пусть так, но Вы его проводите, распространяете. Какая ж в том беда, что его не принимают?! Ведь лишь когда не принимают, и появляется благородный муж!

Конфуций этому обрадовался, засмеялся и сказал:

– Истину сказал сын Яня! Коль был бы ты богат, то я бы у тебя стал управляющим.

Затем послал Цзыгуна в Чу. Конфуций смог освободиться, лишь когда чуский царь Блестящий поднял свои войска ему навстречу.

Царь Блестящий хотел пожаловать Конфуцию семь сотен ли записанной за общиной земли. Но канцлер царства Чу Цзыси его стал спрашивать:

– Имеются ль у Вас среди посланцев, отправляемых к князьям, такие, как Цзыгун?

– Нет.

– Имеются ль у Вас среди советников такие, как Янь Хуэй?

– Нет.

– Имеются ль у Вас среди военачальников такие, как Цзылу?

– Нет.

– Имеются ль у Вас средь глав палат такие, как Цзай Юй?

– Нет.

– К тому же предков царства Чу дом Чжоу жаловал землею в пять десятков ли и княжескими титулами третьей и четвертой степени. И вот теперь Конфуций излагает каноны трех властителей, пяти владык[179], берется разъяснять заветы князя Чжоу, князя Шао. Коль станете его использовать, ужель тогда навечно сохраните свое прекрасное владение, простертое на много тысяч ли! Царь Просвещенный находился в Фэне, а царь Воинственный пребывал в Хао, правители земель лишь в сотню ли в конечном счете стали властелинами всей Поднебесной. Когда Конфуций обретет опору на земле и станут помогать ему его ученики, для Чу не будет это благом.

И царь Блестящий отступил. Той же осенью в Чэнфу царь Блестящий скончался.

Безумец из царства Чу, «Встречающий повозки», напевая, шел мимо Конфуция и сказал:

– О, феникс, феникс! Как твоя добродетель оскудела! Нельзя корить за то, что было; но то, что будет, еще достижимо. Избавься же! Избавься же! Рискует ныне тот, кто занимается правлением!

Конфуций, желая с ним поговорить, слез с повозки, но тот быстро ушел, и Конфуцию поговорить с ним не удалось.

Затем из Чу Конфуций возвратился в Вэй. В то время ему было шестьдесят три года, а в Лу шестой год правил князь Скорбной Памяти.

На седьмом году его правления при встрече в Цзэне государей У и Лу уский царь потребовал от Лу сто жертвенных животных; старший над чинами усец Пи позвал вельможу Благодетельного из Младших, Благодетельный приказал идти Цзыгуну, и после этого смогли отвергнуть требование усцев.

Конфуций сказал:

– У княжеств Лу и Вэй – братские правления.

В то время родитель государства Чжэ, правившего в Вэй, не мог взойти на трон, жил у чужих, князья кориники Конфуция служили в Вэй, и вэйский государь желал привлечь Конфуция к правлению.

Цзылу спросил:

– Вэйский государь Вас ждет для дел правления. С чего Вы начнете?

Конфуций ответил:

– Нужно исправить имена.

– Вы так считаете? – возразил Цзылу. – Это слишком непонятно. Зачем их исправлять?

Конфуций ответил:

– Как ты необразован, Ю! Ведь если не подходит имя, то неуместно его толкование; а неуместно толкование, не может быть успеха в деле; а без успеха в деле не процветают ритуал и музыка; но если ритуал и музыка не процветают, то наказания бьют мимо цели; когда же наказания бьют мимо цели, народ находится в растерянности. Тому, что совершает благородный муж, он непременно может дать название, и что бы ни сказал, способен непременно выполнить; благородный муж избегает в толковании лишь небрежности.

На восьмом году правления князя Скорбной Памяти Жань Ю стал полководцем у семейства Младших и победил в сражении при Лане войско Ци.

Благодетельный из Младших его спросил:

– Вы обучались ратному искусству, иль это Ваш природный дар?

Жань Ю ответил:

– Я этому учился у Конфуция.

– А что за человек Конфуций? – спросил Благодетельный.

– Пошлют ли его к знатным, изгонят ли к простому люду или представят демонам и духам, он не подведет. А до чего своею стезей я могу дойти, пускай объединил бы тысячу общин, ему все это не покажется успехом, – был ответ.

Благодетельный спросил:

– Мне бы хотелось пригласить его. Возможно ль это?

Жань Ю ответил:

– Коль Вы желаете, не ждите, что он будет служить Вам как малый человек, и можете тогда позвать.

Кун Просвещенный из удела Вэй, когда решил напасть на Тайшу, попросил Конфуция составить план; ссылаясь на незнание, Конфуций отказался, вышел, приказал закладывать повозку и, перед тем как выехать, сказал:

– Птица знает, на какое дерево ей сесть, как может дерево распоряжаться птицей?

Просвещенный его долго не пускал. Но тут как раз Благодетельный из Младших, прогоняя Гунхуа, Гунбиня и Гунлиня, выехал с подарками ему навстречу, и Конфуций возвратился в Лу.

Конфуций возвратился в Лу спустя четырнадцать лет после того, как ушел оттуда.

Князь Скорбной Памяти из Лу спросил Конфуция о том, в чем заключается правление, и он ответил:

– Правление – в отборе слуг.

Когда Благодетельный из Младших спросил Конфуция о правлении, он ответил:

– Если возвышать прямых и ставить над кривыми, то и кривые станут прямы.

Благодетельный был обеспокоен воровством, и Конфуций ему сказал:

– Коль сами будете скромны в желаниях, не согласятся воровать и за награду.

Но в Лу использовать Конфуция так и не смогли, Конфуций тоже не стремился к службе.

Во времена Конфуция дом Чжоу ослабел, и ритуалы, музыка пришли в упадок, песни и предания оскудели. Конфуций неустанно следовал обрядам трех династий[180], вносил порядок в записи и книги. Он начинал с эпохи Яо и доходил до циньца Мяо, определяя очередность всех событий.

Конфуций говорил:

– Я мог бы рассказать о ритуале дома Ся, да в Ци недостает свидетельств; я мог бы рассказать о ритуале дома Инь, да в Сун[181] недостает свидетельств; а доставало бы, тогда я мог бы подтвердить свои слова.

Обозревая то, что Инь и Ся добавили и сократили в ритуалах, он сказал:

– Что будет после, даже через сотню поколений, вникая то во внешнее, то в суть, постигнуть можно. Дом Чжоу зрел пример двух предыдущих царствований. Какой в нем блеск учености! Я подражаю Чжоу.

Поэтому с Конфуция берут начало «Комментарии к Преданиям» и «Записи о ритуале»[182].

Конфуций говорил со старшим музыкантом из удела Лу:

– А музыку, ее знать можно! Вначале исполняют – как бы слита, затем – как бы без примеси, как бы светла и как бы непрерывно тянется в конце. Когда из Вэй я возвратился в Лу, музыка была исправлена, все оды, гимны обрели свои места.

Песен в древности насчитывалось более трех тысяч; когда же оказались у Конфуция, то он отбросил лишние и выбрал годные для церемоний и обрядов, взял по времени из высших песни Се и Господина Просо, средними поведал о расцвете Инь и Чжоу и дошел до прегрешений Ю и Ли[183].

Зачинают на циновке в спальной, поэтому Конфуций и сказал:

– Начало Нравам положило завершение песни «Крики чаек»; началом Малых од является «Олений зов», начало Великих од – «Царь Просвещенный», начало Гимнов – «Чистый храм»[184].

И все триста пять песен Конфуций распевал, перебирая струны, чтобы достичь созвучия с напевами «Весенний», «Воинственный», мелодиями од и гимнов. С тех пор стала возможной передача ритуалов, музыки и появилось шесть искусств[185] для устроения стези царей.

На склоне лет Конфуций полюбил «Книгу Перемен», определил порядок в ней «Суждений», «Приложений», «Образов», «Истолкования триграмм», «Письмен и слов»[186]. Пока зачитывался «Книгой Перемен», бамбуковые планки с ее записью рассыпались.

Он сказал:

– Если бы у меня было еще несколько лет и я бы по-прежнему занимался «Переменами», то стал бы целостным.

Конфуций учил Песням, Преданиям, ритуалам и музыке. Учеников у него было около трех тысяч, семьдесят два из них постигли полностью все шесть искусств, а тех, кто, подобно Янь Чжоцзоу, усвоил учение, насчитывалось очень много.

Конфуций обучал по четырем разделам: учености, поступкам, честности и преданности. Ему были чужды четыре недостатка: склонность к домыслам, излишняя категоричность, упрямство, себялюбие. Относился бдительно к посту, войне, болезни. Учитель редко говорил о выгоде, судьбе и человечности. Кто не проникнут горестным порывом, тех не просвещал; не повторял тому, кто не способен отыскать по одному углу три остальных.

В своей деревне он казался простодушным и безыскусным в речах, а при дворе и в храме предков говорил красноречиво, хотя и мало. В ожидании аудиенции, беседуя с высшими чинами, он казался твердым, в беседе с низшими чинами – ласковым.

Когда входил в дворцовые ворота, казалось, изгибался весь, спешил вперед, растопырив руки, словно крылья; когда князь приказывал ему принять гостей, он как бы и в лице менялся; если князь приказывал ему явиться, то шел, не дожидаясь, когда для него запрягут коней.

Не ел несвежих рыбы или мяса, неправильно разделанного мяса. Он не садился на циновку, постланную криво. Когда ел вместе с человеком в трауре, то никогда не наедался досыта. В тот день, когда Учитель плакал, он не предавался пению. Встречая человека в траурной одежде иль слепца, пускай бы это даже был подросток, неизменно проявлял к нему глубокую почтительность.

Конфуций говорил:

– Я непременно нахожу себе наставника в каждом из двоих моих попутчиков. Я испытываю печаль, когда не улучшают нравы, не уясняют то, что учат, а зная долг, не могут ему следовать и не стремятся устранить порок.

Если кто-либо искусно пел, он просил его начать сначала и затем к нему присоединялся.

Учитель не высказывался о чудесном, силе, смуте, духах.

Цзыгун сказал:

– Можно изведать просвещенность нашего Учителя, но слов о пути Неба и судьбе, природе человека от него не услышишь.

Янь Юань вздохнул печально и сказал:

– Смотрю – оно все выше, вникаю – все сокрытей, гляжу – передо мною, то вдруг уж позади. Учитель сразу все не раскрывает, умеет завлекать людей. Он всесторонне просвещает нас и сдерживает ритуалом. Мне это не отбросить, даже если пожелаю. И вот когда все мои силы на исходе, оно как будто уж возвышается вблизи. Я хочу следовать за ним, но не могу этого сделать.

Житель улицы Состоятельных сказал:

– Как велик Конфуций! Его ученость необъятна, вот только не сумел ни в чем прославиться.

Учитель, услышав об этом, сказал:

– Чем же мне заняться? Заняться ли управлением колесницей? Заняться ли стрельбой из лука? Займусь-ка управлением колесницей!

Лао[187] сказал:

– Учитель говорил: «Я умею много, так как не был испытан на службе».

Когда правлению князя Скорбной Памяти из Лу пошел четырнадцатый год, весной князь совершал объезд земель в Дае. Чушэн, каретник Суня Среднего, поймал зверя, подумали, что не к добру.

Конфуций посмотрел на зверя и сказал:

– Это Линь – единорог.

И единорога взяли.

Конфуций же воскликнул:

Когда умер Янь Юань, Конфуций сказал:

– Гибну я от Неба!

Увидев при объезде западных земель единорога, заметил:

– Пришел к концу мой путь!

Вздохнул печально и сказал:

– Увы! Никто меня не знает.

– Но почему же Вас никто не знает? – спросил Цзыгун.

Учитель ответил:

– Не ропщу на Небо, не виню людей, занимаясь низшим, высшее постиг, не Небесам ли и известен я?!

Конфуций говорил:

– Старший Ровный с Младшим Равным были людьми, которые не отказались от своих стремлений и не опозорили себя.

Он сказал о Милостивом из Люся и Шао Лине:

– Они отказались от своих стремлений и опозорили себя.

Он отозвался также о Юйчжуне и Ии:

– Они в своем уединении сохранили себя в чистоте и проявили гибкость, удалясь от мира. Но что касается меня, то я, в отличие от них, не предрешаю, как мне можно поступить и как нельзя.

Учитель сказал:

– О нет! Только не это! Благородный муж страшится, что умрет он и не будет его имя прославляться. Путем моим не следуют. Как я смогу себя увидеть в поколениях потомков?

И на основе записей хронистов создал он летопись «Весна и осень». В глубине времен достиг князя Уединившегося[189], а завершил четырнадцатым годом правления князя Скорбной Памяти, охватив правления двенадцати князей. Основой сделал Лу, близко касался Чжоу, поэтому вовлек в свое повествование три династии. Все выражения его были очень сдержанны, но глубоки по смыслу. Так, государи У и Чу себя звали царями, а в «Весне и осени» из осуждения о них просто сказано: «мужи». На съезд в Цзяньу Сын Неба чжоуской династии на самом деле был приглашен, а в «Весне и осени» об этом не упоминается, но говорится:

– Небесный царь совершал объезд земель в Хэяне.

Наталкивал на эти сравнения, чтобы исправить современников. Впоследствии отдельными царями смысл принижения был извлечен, раскрыт; когда же этот смысл «Весны и осени» стал широко известен, то все сановники-бунтовщики и сыновья-отцеубийцы устрашились.

По долгу службы разбирая тяжбу, Конфуций никогда один не принимал решений, если можно было это сделать вместе с кем-либо другим. Но при создании «Весны и осени» он коль писал, так уж писал, коли вычеркивал, то уж вычеркивал; ученики ему помочь были не в силах ни в единой строчке. Когда ученики уже прочли «Весну и осень», Конфуций им сказал:

– Последующие поколения будут знать меня благодаря «Весне и осени», но станут осуждать меня тоже за «Весну и осень».

На пятнадцатом году правления князя Скорбной Памяти в Вэй умер Цзылу. Конфуций расхворался, а Цзыгун попросил его принять.

Конфуций стоял непринужденно у ворот, опершись на палку, и сказал:

– Цы, почему пришел так поздно?

Вслед за тем Конфуций вздохнул и пропел:

Затем заплакал и сказал Цзыгуну:

– Под Небесами нет пути уже давно, никто не в силах следовать за мной. При Ся гроб со своим умершим оставляли на восточной лестнице, при Чжоу же – на западной, а иньцы – меж двух столбов. А я происхожу от иньцев.

И через семь дней он скончался.

Конфуцию было семьдесят три года, он умер на шестнадцатом году правления князя Скорбной Памяти в Лу, в шестой луне, в день Цзичоу.

Князь Скорбной Памяти сказал о нем в надгробном слове:

– Безжалостные Небеса не пожелали старика оставить, чтобы изгнать меня, единственного, с трона и ввергнуть, сирого, в страдания. Увы! О, горе! О, несчастье! Конфуций, отче, не казни собой!

Цзыгун сказал:

– Разве он не сгинул в Лу? Учитель говорил: «Ошибиться в ритуале – значит помрачиться умом; ошибиться в имени – значит совершить проступок. Утрата воли означает помрачнение, ее утрата и ведет к проступку».

При жизни не суметь использовать, а после смерти оплакивать – это прегрешение против ритуала; назвать себя «единственным» – это прегрешение против имени.

Конфуция похоронили над рекою Сы, к северу от городских стен Лу. Все его ученики три года соблюдали траур. Когда трехлетний траур по Учителю закончился и они, прощаясь, стали расходиться, то расплакались, вновь повергнутые в безутешное горе, а некоторые опять остались. Но лишь Цзыгун жил на могиле в хижине шесть лет. А вдоль могильного холма расположилось больше сотни домов учеников Конфуция и уроженцев Лу, которые здесь поселились с семьями и были названы «Деревнею Конфуция». В Лу по преемству поколений в соответствии со сменой сезонов совершались жертвоприношения на могиле Конфуция, а ученые вблизи нее обучались ритуалам, устраивали волостные пиршества и большие состязания в стрельбе из лука. Могильный холм Конфуция занимает один цин[190]. Благодаря тому что ученики толпились у покоев, где он жил, а потомки сохраняли в храме Конфуция его одежду, шапку, лютню, книги и повозку, все эти вещи не пропали вплоть до Ханей[191], в течение уже более двухсот лет. Когда же августейший повелитель Возвышенный[192] проезжал по Лу, то принес на могиле Конфуция в жертву быка. Князья, вельможи и сановники бывают там, сперва обычно посетят, а уж потом приступают к правлению.

От Конфуция родился Ли, по второму имени Боюй; Боюй дожил до пятидесяти лет и умер раньше, чем Конфуций. От Боюя же родился Цзи, по второму имени Цзысы, дожил до шестидесяти двух лет. Он притеснялся в Сун; Цзысы создал «Незыблемую середину»[193]. А от Цзысы родился Бай, по второму имени Цзышан, и дожил до сорока семи лет. У Цзышана же родился Цю, по второму имени Цзьцзя, дожил до сорока пяти лет. А от Цзыцзя родился Цзи, по второму имени Цзыцзин, дожил до сорока шести лет. А от Цзыцзина был рожден Чуань, по второму имени Цзыгао, дожил до пятидесяти одного года. От Цзыгао был рожден Цзышэнь, дожил до пятидесяти семи, был в Вэй министром. От Цзышэня же родился Фу, дожил до пятидесяти семи лет, был советником князя Шэ из Чэнь. У Фу был младший брат Цзысян, дожил до пятидесяти семи лет, был советником августейшего владыки Милосердного[194] и стал правителем Чанша; был ростом девять чи, шесть цуней. От Цзысяна же родился У, от У – Яньнянь с Аньго. Аньго был советником при ныне царствующем августейшем повелителе[195], достиг поста правителя Линьхуая, скончался рано. От Аньго родился Ан, от Ана же – Хуань.

Я, придворный летописец, так скажу: есть в Песнях строки:

Я читал книги Конфуция, и захотелось мне узнать, каким он был человеком. Поехав в Лу, увидел храм Конфуция, его жилье, повозку, платье и предметы ритуала; ученые в положенное время обучались ритуалу в его доме. Я задержался там в раздумье, не в силах уйти. Царей, как и людей достойных, в Поднебесной было много, они при жизни процветали, а умерли – и канули. Имя же Конфуция, простолюдина, уж более чем десять поколений на устах. Ученые его считают своим родоначальником. Все, кто в Срединном государстве, начиная с Сына Неба и князей, толкуют о шести искусствах, обращаются за истиной к Учителю. Могу назвать его самым великим из людей, достигших высшей мудрости.