Как я смогу себя увидеть в поколениях потомков?

Живое слово индивидуально. Его творец находит в нем магию самовыражения, даже если говорит не о себе. Но слово в такой же степени субъективно, как и объективно. По вечной библейской истине, его отличает бытийственность, т. е. та общая вселенская суть, которая выходит за рамки времени и пространства, объединяя в одно целое страны и эпохи. Как говорил Лаоцзы, легендарный наставник Конфуция, ставший наряду с ним, Сократом и Буддой одним из первоучителей человечества: «Не потому ли это, что у мудреца нет личного? Но именно поэтому он может свое личное осуществить». Таким субъективно-объективным было и слово Конфуция. И потому оно стало общим достоянием человечества. И эта общность тоже индивидуальна – как живой отклик представителей других эпох, наций и культур на живое слово Конфуция. Вполне естественно, что первыми к Учителю обратились его последователи-соотечественники, среди которых выдающееся место занимает родоначальник китайской историографии Сыма Цянь. Он оставил самую раннюю и, по мнению многих, наиболее полную и достоверную биографию Конфуция, вошедшую отдельной главой в знаменитый труд «Исторические записки» (II – I вв. до н. э.). Сыма Цянь был к тому же великим мастером древнекитайской прозы, что придает его произведению особую привлекательность. И хотя в нем встречаются фрагменты, напоминающие легенду или анекдот, а отбор фактов подчинен определенной идейно-нравственной позиции самого историка, но благодаря его явно рационалистическому подходу, склонности к дотошному отысканию необходимых исторических свидетельств, глава «Старинный род Конфуция» уже многие века служит бесценным источником сведений об Учителе, питающим вдохновение исследователей и почитателей Конфуция во всем мире.

В этой связи примечателен диалог разных культур. Схождение в нем национально-индивидуального и всемирно-общего особенно выразительно. В смысле первозданной духовной общности человечества он не прерывался, по сути, никогда. Но в своем внешнем выражении диалог западной культуры с Конфуцием начался по-настоящему только со второй половины XVII в. и в эпоху Просвещения. Одним из главных дирижеров этой первоначальной переклички выступил идейный вождь западного Просвещения Вольтер.

Он, как и многие другие просветители, был большим поклонником Конфуция, хотя такое отношение разделяли далеко не все. Более того, некоторые ученые мужи из «противоположного лагеря» обоснованно усматривали в этом преклонении, с одной стороны, идеализацию всего китайского, а с другой – высвечивание именно тех граней китайской мудрости, которые соответствовали собственным взглядам просветителей. И все же их отклик прозвучал живым словом, коснувшись глубин Конфуциевой мысли. Этих «властителей дум» затронула бытийственность его учения, укорененная в общемировой духовности. Но она же породила – и тоже среди выдающихся западных умов – критиков и ниспровергателей Конфуция. В данном случае они проявляли такой же, как и его поклонники, субъективизм, только с обратным знаком, отвергая то, что не соответствовало их взглядам. Гегель, например, уничижающе оценивал изречения китайского мудреца. Но это не говорит плохо ни о Гегеле, ни о первоучителе. Бесконечность смысла, заключенная в слове Конфуция, воплощает в то же время индивидуальность его самого, его времени и народа. Очевидна и индивидуальность гегелевской философии. А яркие индивидуальности порой не сразу (и не всегда) находят общий язык, особенно когда столь различны времена и обстоятельства. «Великое изделие не скоро создается», – учил тот же Лаоцзы.

Одним из представителей западной культуры, для кого Конфуций оказался чрезвычайно близок, был Л. Н. Толстой. За всю историю России среди ее крупнейших писателей и мыслителей трудно кому-либо сравниться с ним по интересу и вниманию, которое в течение последних десятилетий своей жизни он неизменно проявлял к Конфуцию и Лаоцзы, к древнекитайской мысли, вообще к восточной мудрости. В его подходе тоже можно усмотреть определенную субъективность, заметить разного рода искажения и неточности. Но главное, он сумел почувствовать и попытался выразить своеобразный примат духовного в учении Конфуция. Его диалог с первоучителем, живой и проникновенно личный, состоялся.

Для восприятия и глубокого понимания Конфуция важны не только его афоризмы и история создания его учения. Он предстает по-новому в дальнейшем историческом развитии этого учения, ставшего через несколько веков после его смерти сердцевиной китайской государственности и традиции. Так, его личность составила органическую и весомую часть национального характера китайцев, их общей индивидуальности. Изучая конфуцианство как главную доктрину и психологию китайской империи, которая была реальностью еще в нашем столетии, можно лучше понять не только нацию в целом, но и ее первоучителя. Это не означает, конечно, полного тождества между ним и позднейшей традицией. Более того, в ряде аспектов они даже весьма далеки друг от друга. Но есть и общее, позволявшее китайцам позднейших времен видеть в Конфуции своего наставника.

О конфуцианстве писалось на Западе и в России немало. Самобытны и глубоки труды выдающихся русских китаеведов XIX в. Н. Я. Бичурина и В. П. Васильева, личностей незаурядных, в значительной мере определивших облик российского китаеведения того времени и его дальнейшее развитие. Никита Яковлевич Бичурин (1777–1853), возможно, более известный как монах о. Иакинф, многие годы возглавлял Российскую духовную миссию в Пекине (первоначальный «питомник» наших китаеведческих кадров), оставил уникальные сочинения по Китаю и другим азиатским странам. К мнению о. Иакинфа прислушивались крупнейшие западные синологи, его творчество высоко ценил А. С. Пушкин, с которым его связывали дружеские отношения. Василий Павлович Васильев (1818–1900) в качестве профессора Петербургского университета и декана его восточного факультета продолжил развитие российского китаеведения уже на университетском уровне. Его научная деятельность, воспитанная им плеяда выдающихся русских востоковедов и китаистов, как и труды о. Иакинфа, составили гордость нашей науки о Китае. То, что ими создано, тоже несет печать их личностей и времени. Не со всем в их наследии можно сейчас бесспорно согласиться. Давно отмечались, например, скептицизм В. П. Васильева, его излишняя критичность в подходе к источникам. Но это не умаляет непреходящей ценности их трудов. Внешняя «научная» объективность ничего не стоит, если слово ее мертво. О. Иакинф и В. П. Васильев сказали свое творческое слово о конфуцианстве, живой нитью связавшее столь далекие эпохи и столь разные культуры.

Такое слово о Конфуции и конфуцианстве уже редко встречается в наш век, хотя мировое китаеведение не оставляет эту тему и выпускает все новые исследования и переводы. К настоящему времени в понимании Конфуция сложился определенный стереотип, который уточняется в деталях, но в целом остается неизменным, переходя из одной работы в другую. Его учение сводят, как правило, к рационалистической философии либо искусству жизни, гуманистической этике, психологии и политике; в нем подчеркиваются индивидуализм, «позитивный дух», отсутствие мистики. Исключения из этого стандарта выглядят особенно примечательно.

Одно из таких исключений – книга о Конфуции американского философа Герберта Фингаретта, опубликованная в 1972 г. И хотя в ней не все бесспорно, в целом она углубляет наше понимание китайского мудреца. Фингаретт относит себя к известному новейшему течению западной мысли – философии лингвистического анализа, но в Конфуции находит то откровение и глубину, которые в полной мере не обнаруживает в современных философских изысканиях. В наше рационалистическое время китайский первоучитель по-новому, вполне самобытно напоминает ему о значении религиозного духовно-нравственного начала в бытии людей, о присущей этому началу магии слова и поведения, о важности для человека, развивающего свое личное, «внутреннее», не быть в отрыве от целого, всеобщего.

Для понимания Конфуция важны также философские прозрения некоторых выдающихся мыслителей XIX – XX вв., например К. Ясперса, относившего первоучителя к эпохе, названной им «осевой», и находившего в нем глубины религиозности: «Общение людей, которое привело все созданное на земле в соприкосновение друг с другом и принуждает к его все более интенсивному сообщению, открыло нам помимо Библии две другие важные сферы религии: Упанишады и буддизм в Индии, учения Конфуция и Лаоцзы в Китае. Мыслящему человеку с открытой душой не может остаться недоступной исходящая оттуда глубина истины, где бы она ни звучала. Душа стремится расшириться, достигая безграничного»[196]. Многому в понимании Конфуция может помочь русская религиозная философия. Так, А. Ф. Лосев еще в 20-е годы в работе «Философия имени» дает глубокую диалектическую разработку магии слова (предваряя «открытия» Г. Фингаретта, исходящего из совершенно других философских позиций) в таком, например, высказывании: «Когда я зову своего собеседника, называя его имя, и он идет ко мне, это – тоже магия»[197].. Цельность мышления, на которую ориентируется русское религиозное миропонимание, является одним из важнейших подходов к постижению того, чему учили великие мудрецы древности, и среди них – Конфуций.