Просматривая ряд довольно бессвязных записок, где я попытался описать некоторые особенности дедуктивного метода моего друга Шерлока Холмса, я столкнулся с затруднением в выборе примеров, которые бы во всех отношениях соответствовали поставленной цели. Даже в тех случаях, когда Холмс демонстрировал чудеса аналитического мышления и доказывал ценность своих необычных методов расследования, сами факты часто оказывались настолько невыразительными или заурядными, что мне казалось неоправданным предлагать их вниманию читателей. С другой стороны, часто случалось так, что он принимал участие в деле, изобиловавшем замечательными и драматическими фактами, но роль самого Холмса в определении причин преступления была менее значительной, чем хотелось бы мне как его биографу. Небольшое дело, описанное мною под названием «Этюд в багровых тонах», и другой случай, связанный с исчезновением «Глории Скотт», могут служить примерами Сциллы и Харибды[49], постоянно угрожающими историку. Возможно, что в том деле, о котором я собираюсь написать, роль моего друга проявилась в недостаточной мере, однако его обстоятельства настолько примечательны, что я не могу совершенно исключить его из своих записей.

Тот день в октябре выдался душным и дождливым. Шторы в комнате были наполовину опущены, и Холмс полулежал на кушетке, читая и перечитывая письмо, полученное с утренней почтой. Служба в Индии приучила меня выдерживать жару лучше, чем холод, и столбик термометра, достигший девяноста градусов, не причинял мне неудобств, но читать газету было скучно. Парламентская сессия закончилась. Все разъехались из города, и я тосковал по светлым полянам Нью-Фореста и галечным пляжам Саутси. Мне пришлось отложить отпуск из-за плачевного состояния банковского счета, а что касается моего спутника, он не проявлял ни малейшего интереса к сельским видам или морским просторам. Он предпочитал находиться в самом центре пятимиллионного города, раскинув нити своего интеллекта во всех направлениях и чутко отзываясь на каждый слух или намек на нераскрытое преступление. Способность любоваться природой отсутствовала среди его многочисленных талантов, и единственным исключением были случаи, когда он отвлекался от городских злодеев, чтобы ловить их коллег по ремеслу за пределами города.

Обнаружив, что Холмс слишком занят для разговора, я отбросил опостылевшую газету, откинулся на спинку кресла и погрузился в глубокое раздумье. Внезапно голос Холмса прервал неторопливое течение моих мыслей.

– Вы правы, Ватсон, – сказал он. – Действительно, это крайне нелепый способ разрешения споров.

– Самый нелепый! – горячо поддержал я, а потом вдруг понял, что Холмс каким-то образом прочитал мои сокровенные мысли. Я выпрямился в кресле и в немом изумлении уставился на него.

– Что это значит, Холмс? – воскликнул я. – Такого я и представить себе не мог!

Он от души рассмеялся, глядя на мое недоумение.

– Наверное, вы помните, что недавно, когда я прочитал вам отрывок из рассказа Эдгара По, где вдумчивый герой следует за невысказанными мыслями своего спутника, вы отнеслись к этому описанию как к художественному преувеличению автора, – сказал он. – Когда я заметил, что постоянно делаю то же самое, вы не поверили мне.

– Нет-нет, – быстро возразил я.

– Возможно, вы промолчали, дорогой Ватсон, но вас выдало движение бровей. Поэтому когда я увидел, как вы бросили газету и погрузились в раздумье, мне выпала счастливая возможность проследить за ходом ваших мыслей, а потом и вмешаться в них, чтобы представить доказательство нашей психической связи.

Но такое объяснение не могло удовлетворить меня.

– В том примере, о котором вы упомянули, собеседник делал свои выводы на основании поступков человека, за которым он наблюдал, – сказал я. – Если я правильно помню, тот человек споткнулся, запнувшись о камень, потом посмотрел на звезды и так далее. Между тем я тихо сидел в своем кресле. Какие намеки я мог вам дать?

– Вы несправедливы к себе. Лицо дано человеку как средство для выражения эмоций, а черты вашего лица были для меня верными слугами.

– Вы хотите сказать, что прочитали мои мысли по выражению лица?

– Да, особенно по выражению ваших глаз. Вы сами помните, как начались ваши грезы?

– Нет, не припомню.

– Тогда я расскажу вам. Отбросив газету (именно это привлекло к вам мое внимание), вы полминуты сидели с отсутствующим видом. Потом ваш взгляд остановился на фотографии генерала Гордона[50], и по тому, как изменилось выражение вашего лица, я понял, что ваши мысли потекли в новом направлении. Впрочем, они завели вас не очень далеко. Вы стали рассматривать портрет Генри Уорда Бичера[51] без рамки, который стоит на стопке ваших книг в другом конце комнаты. Потом вы посмотрели на стену, и ваше намерение было вполне очевидно. Вы подумали, что если вставить портрет в рамку, он закрыл бы пустое место и перекликался бы с фотографией Гордона на противоположной стене.

– Вы точно угадали мои мысли! – воскликнул я.

– До тех пор я едва ли мог бы сбиться с толку, но потом ваши мысли вернулись к Бичеру, и вы стали внимательно изучать портрет, как если бы хотели проникнуть в душу человека через его изображение. Постепенно ваш взгляд утратил остроту, но вы продолжали задумчиво смотреть на портрет. Вы вспоминали важные моменты в карьере Бичера. Я понимал, что при этом вы не можете не думать о его миссии от лица северных штатов во время Гражданской войны, ведь я помню ваше возмущение тем, как к нему относились некоторые из наших наиболее буйных соотечественников. Ваши чувства были так сильны, что я понимал: вы не можете думать о Бичере, не вспоминая об этом. Секунду спустя, когда вы отвели взгляд от портрета, я заподозрил, что теперь ваши мысли обратились к событиям Гражданской войны. Ваши губы плотно сжались, глаза засверкали, а руки стиснули подлокотники кресла. Я был уверен, что вы думаете о благородстве, проявленном обеими сторонами в этой отчаянной борьбе. Но потом ваше лицо приобрело печальное выражение, и вы покачали головой. Несомненно, вы размышляли об ужасах войны и бессмысленной трате человеческих жизней. Ваша рука потянулась к старой ране, а губы изогнулись в улыбке, указывавшей на ваше отношение к абсурдности подобного метода разрешения международных разногласий. В этот момент я согласился с вами, что это нелепо, и был рад обнаружить, что мои выводы оказались верными.

– Абсолютно верными! – заверил я. – Даже теперь, когда вы все объяснили, признаюсь, что я так же поражен, как и раньше.

– Уверяю вас, дорогой Ватсон, это лежало на поверхности. Я не стал бы вторгаться в ход ваших мыслей, если бы вы не выразили недоверия к таким методам в нашем предыдущем разговоре. Но наступает вечер, и в воздухе повеяло прохладой. Что вы скажете насчет прогулки по Лондону?

Я устал сидеть в нашей маленькой гостиной и с радостью согласился. Три часа мы бродили вместе, наблюдая за постоянно меняющимся калейдоскопом жизни в ее приливах и отливах на Стрэнде и Флит-стрит. Характерная манера речи Холмса в сочетании с его вниманием к мелочам и неотразимой логикой, как всегда, увлекала и зачаровывала меня. Было уже десять часов, когда мы вернулись на Бейкер-стрит и увидели брогам[52], стоявший у дверей нашего дома.

– Гм! – произнес Холмс. – Насколько я понимаю, это экипаж врача-терапевта. Он практикует недавно, но уже многого добился. Полагаю, он приехал посоветоваться с нами. Удачно, что мы вернулись домой вовремя.

Я достаточно хорошо познакомился с методами Холмса, поэтому мог следовать за ходом его рассуждений и понимал, что характер и состояние разных медицинских инструментов в плетеной корзинке, висевшей в брогаме под уличным фонарем, послужили основой для его быстрых выводов. Свет в окне наверху говорил о том, что этот поздний гость действительно приехал к нам. Любопытствуя, что могло заставить коллегу-медика явиться к нам в такой час, я последовал за Холмсом в наше небольшое святилище.

Когда мы вошли в комнату, бледный узколицый мужчина с бакенбардами песочного цвета поднялся с кресла у камина. На вид ему было не более тридцати трех или тридцати четырех лет, но изможденное лицо с нездоровым оттенком кожи свидетельствовало о жизни, которая раньше срока подточила его силы и унесла молодость. Его манеры были нервными и застенчивыми, словно у чувствительного джентльмена, а худая белая рука, которой он взялся за каминную полку, когда вставал, была скорее рукой художника, а не хирурга. Он носил черный сюртук и темные брюки; лишь цветной галстук немного оживлял этот унылый наряд.

– Добрый вечер, доктор, – учтиво поздоровался Холмс. – Я рад, что вы прождали нас не более нескольких минут.

– Значит, вы говорили с моим кучером?

– Нет, я определил это по свече на приставном столике. Пожалуйста, садитесь и расскажите, чем я могу быть вам полезен.

– Меня зовут Перси Тревельян, – сказал посетитель. – Я живу в доме 403 по Брук-стрит.

– Это вы написали монографию о малоизвестных нервных расстройствах? – спросил я.

Когда доктор узнал, что я знаком с его работой, его бледные щеки вспыхнули от удовольствия.

– Я так редко слышу о ней, что уже похоронил ее, – сказал он. – Издатели обескуражили меня известием о плохих продажах. Полагаю, вы сами имеете отношение к медицине?

– Я отставной армейский хирург.

– Я всегда интересовался нервными расстройствами и хотел сделать их своей главной специальностью, но человек должен довольствоваться тем, что он может получить. Впрочем, мистер Шерлок Холмс, это не относится к делу, и я не буду отнимать у вас ценное время. Дело в том, что в моем доме на Брук-стрит произошел ряд весьма необычных событий, а сегодня вечером они приняли такой оборот, что я больше не мог ждать даже одного часа, прежде чем обратиться к вам за помощью и советом.

Шерлок Холмс сел и закурил трубку.

– Буду рад предоставить вам и то и другое, – сказал он. – Прошу вас, расскажите подробнее об обстоятельствах, которые встревожили вас.

– Некоторые из них настолько банальны, что мне стыдно упоминать о них, – признался доктор Тревельян. – Но само дело необъяснимое, а последнее происшествие настолько удивительное, что я расскажу обо всем по порядку, а вы сами будете судить, что здесь важно, а что нет.

Сначала придется упомянуть о моем обучении. Видите ли, я окончил Лондонский университет, и не думайте, что я незаслуженно превозношу свои успехи, если скажу, что профессора считали мою студенческую карьеру весьма многообещающей. По окончании университета я продолжал заниматься исследованиями на незначительной должности в больнице Королевского колледжа[53]. Мне посчастливилось привлечь заметный интерес к моим исследованиям каталепсии и наконец завоевать премию и медаль Брюса Пинкертона благодаря монографии о нервных расстройствах, о которой только что упомянул ваш друг. Думаю, не будет натяжкой, если я скажу, что в то время мне прочили блестящее будущее.

Но главным препятствием для меня была нехватка средств. Как вы понимаете, для специалиста с высокими устремлениями разумно открыть свою практику на одной из десятка улиц вокруг Кэвендиш-сквер, что подразумевает высокую арендную плату и большие расходы на обстановку. Помимо этих предварительных затрат, он должен быть готов содержать себя в течение нескольких лет и нанимать приличный экипаж для разъездов. Это выходило за пределы моих возможностей, и я мог лишь надеяться, что при строгой экономии за десять лет я накоплю достаточно, чтобы повесить на дверь собственную табличку.

Но тут неожиданный случай открыл для меня новую перспективу. Это был визит одного человека по фамилии Блессингтон, которого я совершенно не знал. Однажды утром он заглянул ко мне в комнату и сразу же перешел к делу.

«Вы тот самый Перси Тревельян, который недавно получил премию за выдающиеся успехи?» – спросил он.

Я поклонился.

«Будьте откровенны со мной, – продолжал он. – Вы убедитесь, что это в ваших интересах. У вас явно есть ум, необходимый для достижения успеха, но как насчет тактичности?»

Я невольно улыбнулся, чтобы сгладить этот резкий вопрос.

«Полагаю, с этим все в порядке», – ответил я.

«Имеете дурные привычки? Вы, случайно, не склонны к выпивке?»

«Право же, сэр!» – воскликнул я.

«Ладно-ладно, но я был обязан спросить. Однако если вы обладаете такими достоинствами, то почему не занимаетесь медицинской практикой?»

Я лишь пожал плечами.

«Да будет вам! – произнес он в своей панибратской манере. – Это старая история. В голове у вас больше, чем в кармане, а? Что вы скажете, если я предложу вам открыть практику на Брук-стрит?»

Я ошеломленно уставился на него.

«О, это ради моей пользы, а не вашей! – воскликнул он. – Я буду совершенно откровенен с вами, и если вас устроит мое предложение, мне оно тем более подойдет. Видите ли, у меня есть несколько тысяч фунтов, и я собираюсь вложить их в вас».

«Но почему?» – с трудом вымолвил я.

«Это такое же вложение капитала, как и любое другое, причем безопаснее большинства остальных».

«Что же я должен делать?»

«Сейчас расскажу. Я сниму дом, обставлю его, буду платить жалованье слугам и возьму на себя все заботы об управлении. Вам останется лишь просиживать штаны в комнате для приема пациентов. На первых порах я буду давать вам деньги на мелкие расходы и прочие вещи, а потом вы станете отдавать мне две трети своего заработка и оставлять себе остальное».

Этот Блессингтон сделал мне очень странное предложение, мистер Холмс. Не буду утомлять вас подробностями наших переговоров. На следующее Благовещенье я переехал в новый дом и открыл врачебную практику на тех условиях, которые он предложил. Он поселился там же и стал моим постоянным пациентом. Судя по всему, у него было слабое сердце и он нуждался в постоянном медицинском наблюдении. Он превратил две лучшие комнаты на втором этаже в свою спальню и гостиную. Привычки у него были своеобразные: он сторонился общества и редко выходил на улицу. Его жизнь не отличалась пунктуальностью, но в одном он был чрезвычайно пунктуален. Каждый вечер в одно и то же время он заходил в мой кабинет, просматривал выписанные счета, оставлял пять шиллингов и три пенса на каждую гинею, которую я заработал, и прятал остальное в ящике, стоявшем в его комнате.

Я уверен, что он ни разу не пожалел о своем предложении. С самого начала моя врачебная практика была успешной. Несколько довольных клиентов и репутация, которую я заработал в больнице, позволили мне быстро выдвинуться в первые ряды. За несколько лет я сделал его богатым человеком.

Вот и все, мистер Холмс, что я могу рассказать о своем прошлом и об отношениях с мистером Блессингтоном. Теперь остается лишь описать происшествие, которое заставило меня прийти к вам сегодня вечером.

Несколько недель назад мистер Блессингтон спустился ко мне в крайне возбужденном состоянии. Он заговорил о какой-то краже со взломом, совершенной в Вест-Энде. Насколько я помню, это событие почему-то сильно взволновало его, и он объявил, что до конца дня нам нужно поставить более прочные засовы на окна и двери. Целую неделю он не находил себе места от беспокойства, постоянно выглядывал из окон и перестал выходить на короткую прогулку, как у него было принято перед обедом. Судя по его поведению, он страшно боялся кого-то или чего-то, но когда я спросил его об этом, он так разозлился, что я был вынужден сменить тему. Со временем его страхи улеглись, и он вернулся к прежним привычкам, но тут новое происшествие повергло его в шок, и он до сих пор пребывает в прискорбном состоянии.

Два дня назад я получил письмо, которое сейчас прочитаю вам. На конверте не было ни адреса, ни даты.

«Русский дворянин, который теперь живет в Англии, будет рад обратиться к доктору Перси Тревельяну за профессиональной помощью. Он уже несколько лет подвержен каталептическим припадкам, а доктор Тревельян, как известно, является специалистом в этой области. Он предполагает зайти завтра в четверть седьмого вечера, если доктор сочтет для себя удобным находиться дома в это время».

Письмо глубоко заинтересовало меня, поскольку главная трудность изучения каталепсии заключается в редкости этого недуга. Как вы понимаете, в назначенное время я был у себя в кабинете. Дверь отворилась, и слуга ввел пациента. Это был пожилой человек, худой и серьезный, с неприметной внешностью – во всяком случае, я не так представлял себе русского дворянина. Меня гораздо больше поразил вид его спутника. Это был высокий юноша удивительной красоты, с мрачным смуглым лицом и сложением настоящего Геркулеса[54]. Когда они вошли, он поддерживал пациента за локоть и помог ему опуститься на стул с нежной заботливостью, какую трудно было ожидать от человека с его внешностью.

«Простите, что я тоже вошел, доктор, – обратился он ко мне с легким пришепетыванием. – Это мой отец, и его здоровье для меня важнее всего на свете».

Я был тронут таким сыновним беспокойством.

«Наверное, вы хотите остаться здесь во время консультации?» – спросил я.

«Ни за что на свете! – воскликнул он и всплеснул руками, словно мои слова испугали его. – Для меня это мучительнее, чем я могу выразить. Если бы я увидел отца во время одного из этих ужасных припадков, то, наверное, не пережил бы этого. У меня самого исключительно чувствительная нервная система. С вашего разрешения я подожду в приемной, пока вы будете заниматься моим отцом».

Разумеется, я согласился, и молодой человек вышел из комнаты. Мы с пациентом погрузились в обсуждение его болезни, и я вел подробные записи. Он не блистал умом, и его ответы часто были маловразумительными; я приписывал это несовершенному знанию английского языка. Пока я писал, он вдруг перестал отвечать на мои вопросы, а когда я повернулся к нему, то с изумлением увидел, что он застыл на стуле с неподвижным лицом, прямой как стрела, и смотрит на меня отсутствующим взглядом. С ним снова случился приступ загадочной болезни.

Моими первыми чувствами были ужас и жалость, но потом, боюсь, я испытал профессиональное удовлетворение. Я сделал заметки о частоте пульса и температуре пациента, оценил жесткость его мышц и проверил рефлексы. По всем этим параметрам его состояние соответствовало моим предыдущим наблюдениям. В таких случаях хороший результат давали ингаляции амилнитрита, и сейчас мне представилась отличная возможность еще раз испытать действие этого средства. Бутылочка находилась внизу, в моей лаборатории, поэтому я спустился туда, оставив пациента сидеть на стуле. Понадобилось некоторое время, чтобы найти ее – скажем, пять минут, – а потом я вернулся. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что комната пуста, а пациент исчез!

Естественно, я сразу же побежал в приемную. Сын тоже пропал. Дверь прихожей была закрыта, но не заперта. Мой слуга, который впускает пациентов, еще очень молод и нерасторопен. Он ждет внизу, а потом поднимается в приемную и провожает пациента к выходу, когда я даю звонок из кабинета. На этот раз он ничего не заметил, и случившееся оставалось для меня полной загадкой. Вскоре мистер Блессингтон вернулся с прогулки, но я ему ничего не сказал, потому что, по правде говоря, в последнее время стараюсь как можно меньше общаться с ним.

Я и не думал, что когда-либо снова увижу русского дворянина и его сына, поэтому вы можете представить мое изумление, когда сегодня вечером они как ни в чем не бывало вошли в кабинет.

«Нижайше прошу прощения за мой вчерашний неожиданный уход, доктор», – сказал мой пациент.

«Признаюсь, я был весьма удивлен», – сказал я.

«Дело в том, что после того, как я прихожу в себя после таких приступов, мой разум сильно затуманен и я не помню предыдущих событий, – объяснил он. – Как мне показалось, я очнулся в незнакомой комнате и вышел на улицу сам не свой, пока вас не было».

«А я увидел, как отец выходит в приемную, и разумеется, подумал, что прием закончился, – сказал его сын. – Лишь когда мы добрались до дома, я разобрался, что к чему».

«Ну что ж, – со смехом сказал я. – Ничего плохого не случилось, хотя вы порядком озадачили меня. Поэтому, сэр, если вы соблаговолите пройти в мой кабинет, я буду рад продолжить нашу консультацию, которая прервалась таким внезапным образом».

Около часа мы с пожилым джентльменом обсуждали симптомы его болезни. Потом я прописал ему необходимые лекарства и проследил, как он уходит вместе со своим сыном.

Я уже говорил, что мистер Блессингтон обычно выбирает это время для предобеденной прогулки. Вскоре он вернулся домой и прошел наверх. Минуту спустя я услышал топот ног на лестнице, и он ворвался в мой кабинет с таким видом, словно потерял голову от паники.

«Кто был в моей комнате?» – крикнул он.

«Там никого не было», – ответил я.

«Это ложь! – завопил он. – Поднимитесь сами и посмотрите!»

Я закрыл глаза на его грубость, поскольку он был явно не в себе от страха. Когда мы поднялись наверх, он указал на несколько следов на светлом ковре.

«Думаете, это мои следы?» – закричал он.

Следы действительно были свежие и гораздо большего размера, чем мог бы оставить мистер Блессингтон. Как вы помните, сегодня во второй половине дня шел сильный дождь, и русский дворянин с сыном были единственными людьми, заходившими в дом. Должно быть, юноша, ждавший в приемной, по какой-то неведомой причине поднялся в комнату моего постоянного пациента, пока я был занят с его отцом. Из комнаты ничего не пропало, но следы несомненно говорили о том, что вторжение произошло на самом деле.

Казалось, это обстоятельство чрезмерно взволновало мистера Блессингтона, хотя я понимаю, что оно любого могло вывести из равновесия. Он буквально рыдал, сидя в кресле, и я с трудом заставил его говорить связно. Это он предложил мне обратиться к вам, и его предложение показалось мне вполне разумным. Безусловно, этокрайне необычное происшествие, хотя он явно переоценивает его значение. Если бы вы сейчас поехали со мной, то по крайней мере могли бы утешить его; впрочем, мне с трудом верится, что вы сможете объяснить этот странный инцидент.

Шерлок Холмс с большим вниманием выслушал этот долгий монолог, и я почувствовал, что в нем проснулся интерес к делу. Его лицо, как обычно, сохраняло бесстрастное выражение, но веки тяжело опустились на глаза, а струйки густого дыма, понимавшиеся из трубки, подчеркивали каждый любопытный эпизод в истории доктора. Когда наш посетитель закончил свой рассказ, Холмс молча встал, вручил мне шляпу, взял собственную шляпу со стола и направился к выходу вслед за доктором Тревельяном. Через пятнадцать минут мы высадились из экипажа у дверей резиденции доктора на Брук-стрит – одного из тех унылых и невыразительных домов, где обычно живут врачи, имеющие практику в Вест-Энде. Мальчик-слуга впустил нас, и мы стали подниматься по широкой лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Внезапно произошло событие, заставившее нас остановиться. Свет наверху погас, и из темноты донесся пронзительный дрожащий голос:

– У меня пистолет! Клянусь, я выстрелю, если вы подойдете ближе!

– Это возмутительно, мистер Блессингтон! – воскликнул доктор Тревельян.

– Ох, это вы, доктор! – в голосе послышалось заметное облегчение. – Эти джентльмены – те самые, за кого они себя выдают?

Мы поняли, что нас внимательно осматривают из темноты.

– Да-да, все верно, – наконец произнес голос. – Вы можете подняться, и я прошу прощения, если мои меры предосторожности доставили вам неудобство.

При этих словах он снова зажег газовую лампу, и мы увидели перед собой человека с необычной внешностью, которая, как и его голос, свидетельствовала о расстроенных нервах. Он был очень толстым, но раньше, судя по всему, весил еще больше, так что кожа на его лице свисала дряблыми складками, как у бладхаунда[55]. Она имела болезненный оттенок, а его редкие рыжеватые волосы как будто были готовы встать дыбом от избытка чувств. В руке он сжимал пистолет, но сунул оружие в карман при нашем приближении.

– Добрый вечер, мистер Холмс, – произнес он. – Премного благодарен за участие. Еще никто не нуждался в вашем совете больше, чем я. Полагаю, доктор Тревельян рассказал вам о возмутительном вторжении в мою комнату?

– Совершенно верно, – сказал Холмс. – Кто эти люди, мистер Блессингтон, и почему они досаждают вам?

– Ну, видите ли, это трудно сказать, – нервно ответил постоянный пациент. – Едва ли можно ожидать от меня большего, мистер Холмс.

– Вы хотите сказать, что не знаете?

– Проходите, пожалуйста, – сказал Блессингтон, не ответив на вопрос. – Сюда, будьте добры.

Он провел нас в большую и уютно обставленную спальню.

– Видите ли, мистер Холмс, я никогда не был очень богатым человеком, – сказал он, указывая на большой черный ящик, стоявший за изголовьем кровати. – Доктор Тревельян может подтвердить, что я сделал лишь одно капиталовложение в своей жизни. Я никогда не доверял банкирам, мистер Холмс. Между нами, все свое небольшое состояние я храню в этом ящике, поэтому вы можете понять, какие чувства я испытываю, когда неизвестные люди вламываются ко мне в комнату.

Холмс вопросительно посмотрел на Блессингтона и покачал головой.

– Я не смогу дать вам совет, если вы попытаетесь обмануть меня, – сказал он.

– Но я уже все вам рассказал!

Холмс раздраженно махнул рукой и повернулся к нам.

– Спокойной ночи, доктор Тревельян, – сказал он.

– А как же совет для меня? – ломающимся голосом воскликнул Блессингтон.

– Я советую вам говорить правду, сэр.

Минуту спустя мы были на улице и шли домой. Мы пересекли Оксфорд-стрит и наполовину спустились по Харли-стрит, прежде чем Холмс наконец заговорил со мной.

– Прошу прощения за то, что взял вас с собой в эту глупую поездку, Ватсон, – сказал он. – Но дело все же интересное, если покопаться в нем.

– Мне оно кажется невразумительным, – признался я.

– Вполне очевидно, что два человека – а может быть, и больше – по какой-то причине решили добраться до этого Блессингтона. Я не сомневаюсь, что во время обоих визитов молодой человек проникал в комнату Блессингтона, пока его сообщник ловко отвлекал доктора.

– А каталепсия?

– Хитроумная имитация, Ватсон, хотя я не осмелился даже намекнуть на это нашему специалисту. Это довольно легкий трюк; я сам его проделывал.

– А что было потом?

– По чистой случайности Блессингтона оба раза не было дома. Судя по всему, они выбрали такое необычное время для визита, чтобы гарантировать, что в приемной не будет других пациентов. Так случилось, что это время совпало с ежедневной прогулкой Блессингтона. Для меня это свидетельствует о том, что они не очень хорошо знакомы с его привычками. Разумеется, если бы они занимались обычным воровством, то должны были хотя бы попытаться обыскать комнату. Кроме того, когда человек боится за собственную шкуру, я могу прочитать это в его глазах. Невозможно поверить, что Блессингтон завел двух таких мстительных врагов, не подозревая об этом. Я уверен, что он знает этих людей, но по собственным причинам предпочитает молчать. Возможно, завтра он будет в более общительном расположении духа.

– Есть другая возможность, – предположил я. – Она выглядит неправдоподобно, но все же ее нельзя исключить. Может быть, история о русском, страдающем каталепсией, и его сыне – выдумка доктора Тревельяна, который зачем-то побывал в комнате Блессингтона?

При свете газового фонаря я заметил, что моя блестящая догадка вызвала у Холмса снисходительную улыбку.

– Дорогой друг, – сказал он. – Это было одно из первых решений, которое пришло мне в голову, но вскоре я смог подтвердить историю доктора. Молодой человек оставил следы не только на ковре, но и на ковровой дорожке, поэтому я счел излишним попросить об осмотре тех следов, которые он оставил в комнате. Если я скажу вам, что носки его ботинок были не заостренными, как у Блессингтона, а размер ноги на дюйм с третью больше, чем у доктора, вам придется признать, что его существование не подлежит сомнению. Теперь можно ложиться спать; я буду удивлен, если завтра утром мы не получим новых известий с Брук-стрит.

Вскоре пророчество Шерлока Холмса исполнилось самым драматическим образом. В половине восьмого на следующее утро, едва забрезжил пасмурный день, Холмс уже стоял в халате у моей постели.

– На улице нас ждет брогам, Ватсон, – сообщил он.

– Что случилось?

– Дело Брук-стрит.

– Какие-то новости?

– Не вполне ясные, но, кажется, трагические, – ответил Холмс и поднял штору. – Смотрите, вот листок из записной книжки со словами «Ради бога, приезжайте немедленно! П. Т.», нацарапанными карандашом. Наш доктор был явно не в себе, когда писал это. Пойдемте, дорогой Ватсон, это срочный вызов.

Через пятнадцать минут мы снова подъехали к дому врача. Он выбежал нам навстречу с лицом, искаженным от ужаса.

– Какая беда! – воскликнул он, сжимая пальцами виски.

– Что стряслось?

– Блессингтон покончил с собой.

Холмс присвистнул.

– Да, он повесился сегодня ночью.

Мы вошли в дом, и доктор проводил нас в свою приемную.

– Я почти не соображаю, что делаю, – простонал он. – Полиция уже наверху. Я потрясен до глубины души!

– Когда вы узнали об этом?

– Рано утром ему каждый день приносили чашку чая. Около семи часов, когда вошла горничная, несчастный уже болтался в петле посреди комнаты. Он привязал веревку к крюку, на котором раньше висела тяжелая лампа, и спрыгнул с того самого ящика, который показывал нам вчера.

Холмс на мгновение задумался.

– С вашего разрешения я хотел бы подняться наверх и посмотреть, – сказал он.

Мы оба поднялись по лестнице в сопровождении доктора. Когда мы вошли в спальню, нас встретило жуткое зрелище. Я уже говорил о впечатлении дряблости, которое производил Блессингтон. Теперь, когда он болтался на веревке, привязанной к крюку, оно настолько усилилось, что он почти утратил человеческий облик. Шея вытянулась, как у ощипанной курицы, и по контрасту с ней остальное тело казалось еще более тучным и неестественным. Он был одет лишь в длинную ночную рубашку, из-под которой торчали распухшие лодыжки и нескладные ступни. Рядом с ним стоял щеголеватый полицейский инспектор, который делал заметки в записной книжке.

– А, мистер Холмс, – добродушно сказал он, когда мой друг вошел в комнату. – Рад вас видеть.

– Доброе утро, Лэннер, – ответил Холмс. – Надеюсь, вы извините меня за вторжение. Вы слышали о событиях, которые привели к такой развязке?

– Да, кое-что слышал.

– У вас уже сложилось определенное мнение?

– Насколько я могу понять, Блессингтон обезумел от страха. Как видите, он спал в своей постели. Вот его отпечаток, достаточно глубокий. Известно, что самоубийства чаще всего случаются около пяти часов утра; полагаю, тогда он и повесился. По-видимому, решение было заранее обдуманным.

– Судя по трупному окоченению, я бы сказал, что он умер примерно три часа назад, – заметил я.

– Вы нашли что-нибудь необычное в его комнате? – спросил Холмс.

– Нашел отвертку и несколько винтов на подставке возле умывальника. Ночью он много курил: вот четыре сигарных окурка, которые я достал из камина.

– Гм! – произнес Холмс. – Вы нашли его мундштук?

– Нет, мундштука я не видел.

– А портсигар?

– Да, он лежал в кармане его пиджака.

Холмс раскрыл портсигар и понюхал единственную оставшуюся там сигару.

– Это гаванская сигара, а ваши окурки остались от особых сигар, которые импортируются голландцами из их колоний в Ист-Индии. Как известно, их обычно заворачивают в солому и они тоньше любых других сигар.

Он взял окурки и стал изучать их с помощью карманной лупы.

– Две из них были выкурены с мундштуком, а другие без мундштука, – заключил он. – Две сигары обрезаны не очень острым ножом, а кончики двух других откушены владельцем превосходных зубов. Это не самоубийство, мистер Лэннер. Это хладнокровное и тщательно спланированное убийство.

– Не может быть! – воскликнул инспектор.

– Почему же?

– Зачем кому-то убивать человека, повесив его? Разве нет более удобных способов?

– Это нам и предстоит выяснить.

– Но как они попали в дом?

– Через парадную дверь.

– Утром она была заперта.

– Значит, ее заперли после них.

– Откуда вы знаете?

– Я видел их следы. Если вы соблаговолите немного подождать, я попробую дать вам дополнительные сведения.

Холмс подошел к двери спальни и методично осмотрел замок. Потом он достал ключ, который торчал внутри, и тоже осмотрел его. Кровать, ковер, стулья, каминная полка, мертвое тело и веревка были изучены поочередно. Наконец Холмс объявил, что удовлетворен осмотром. С моей помощью и при содействии инспектора мы перерезали веревку, на которой висел мертвец[56], уложили тело на пол и бережно накрыли простыней.

– Как насчет веревки? – спросил Холмс.

– Ее отрезали вот отсюда, – сказал доктор Тревельян, достав из-под кровати большой моток веревки. – Мистер Блессингтон очень боялся пожара и всегда держал веревку под рукой, чтобы спуститься из окна, если лестница будет охвачена пламенем.

– Это избавило их от лишних хлопот, – задумчиво произнес Холмс. – Да, факты вполне очевидны, и я буду удивлен, если к вечеру не смогу обосновать их для вас. Я возьму фотографию Блессингтона, которая стоит на каминной полке; она поможет в моих изысканиях.

– Но вы нам так ничего и не сказали! – воскликнул доктор.

– Последовательность событий не вызывает сомнений, – сказал Холмс. – Посетителей было трое: юноша, пожилой человек и еще один, чью личность я пока не могу определить. Думаю, не стоит и говорить, что первые двое были теми, кто выдавал себя за русского дворянина и его сына, поэтому у нас есть их подробное описание. Им помогал сообщник, находившийся в доме. Если вы разрешите дать вам совет, инспектор, арестуйте мальчика-слугу, который, насколько я понимаю, лишь недавно поступил на службу к доктору.

– Молодой чертенок куда-то пропал, – сказал доктор Тревельян. – Повар и горничная уже ищут его.

Холмс пожал плечами.

– Он сыграл немаловажную роль в этой драме, – сказал он. – Три человека поднялись по лестнице: пожилой впереди, молодой в середине и незнакомец позади…

– Но, дорогой Холмс… – начал я.

– Судя по тому, как следы накладываются друг на друга, это не подлежит сомнению. У меня еще вчера вечером была возможность выяснить, кому какие следы принадлежат. Итак, они поднялись в спальню мистера Блессингтона, дверь которой оказалась запертой. Тогда они провернули ключ в замке с помощью проволоки. Даже без лупы вы можете увидеть царапины на бородке ключа. Когда они вошли в комнату, то первым делом вставили кляп Блессингтону. Возможно, он спал или был настолько парализован ужасом, что не смог позвать на помощь. Здесь толстые стены, и я допускаю, что даже если он успел крикнуть, его никто не услышал.

Для меня ясно, что после того, как взломщики связали его, они устроили некий совет. Вероятно, процедура была похожа на судилище, которое продолжалось довольно долго, потому что они успели выкурить по две сигары. Пожилой мужчина сидел в плетеном кресле; это он пользовался мундштуком. Молодой человек сидел вон там и стряхивал пепел на комод, а третий расхаживал взад-вперед. Думаю, Блессингтона усадили на кровать, но в этом я не могу быть совершенно уверен.

В конце концов они повесили Блессингтона. Судя по всему, они так тщательно подготовились, что принесли с собой некий блок или шкив, который должен был стать виселицей. Винты и отвертка им понадобились для того, чтобы закрепить механизм. Однако, увидев крюк, они опять-таки решили избавить себя от лишних хлопот. Когда дело было сделано, они ушли, а сообщник запер за ними дверь.

Мы с глубочайшим интересом выслушали эту реконструкцию ночных событий, выстроенную Холмсом по таким незначительным и малозаметным признакам, что, даже если бы он указал нам на них, мы вряд ли смогли бы проследить за ходом его рассуждений. Инспектор сразу же покинул нас, чтобы заняться розысками слуги, а мы с Холмсом отправились завтракать на Бейкер-стрит.

– Я вернусь к трем часам дня, – сказал он, когда мы закончили трапезу. – Инспектор и доктор встретятся со мной здесь в это время, и надеюсь, мне удастся уточнить мелкие неясности, которые еще остаются в этом деле.

Наши гости прибыли к назначенному сроку, но мой друг появился только без четверти четыре. Впрочем, судя по выражению его лица, я понял, что расследование прошло удачно.

– Есть новости, инспектор? – спросил он.

– Мы нашли мальчика, сэр.

– Прекрасно, а я нашел мужчин.

– Вы нашли их? – хором воскликнули мы.

– Во всяком случае, я выяснил, кто они такие. Так называемый Блессингтон, как я и ожидал, хорошо известен в полицейском управлении. Это относится и к его убийцам. Их фамилии – Биддл, Хэйуорд и Моффат.

– Банда, ограбившая Уортингтонский банк! – воскликнул инспектор.

– Вот именно, – сказал Холмс.

– Тогда Блессингтон должен быть Саттоном.

– Совершенно верно.

– Тогда все ясно как день, – произнес инспектор.

Мы с Тревельяном удивленно переглянулись.

– Вы должны помнить большое ограбление Уортингтонского банка, – сказал Холмс. – В нем участвовали пять человек: эти четверо и пятый по фамилии Картрайт. Грабители убили ночного сторожа Тобина и унесли семь тысяч фунтов. Это случилось в 1875 году. Потом их всех арестовали, но улики против них оказались недостаточными. Тогда этот Блессингтон, или Саттон, который был худшим из них, стал доносчиком. На основании его показаний Картрайта повесили, а другие трое получили по пятнадцать лет тюрьмы. Недавно они вышли на свободу за несколько лет до окончания полного срока. Как вы понимаете, они были исполнены решимости найти предателя и отомстить ему за смерть своего товарища. Дважды они пытались добраться до него и потерпели неудачу, но на третий раз у них получилось. Нужны ли еще какие-нибудь объяснения, доктор Тревельян?

– Думаю, вы все замечательно объяснили, – сказал доктор. – Несомненно, он так разволновался в первый раз, когда узнал об их освобождении из газет.

– Именно так. Его разговоры о краже со взломом были обычной уверткой.

– Но почему он не мог рассказать вам об этом?

– Видите ли, дорогой сэр, зная о мстительном характере своих прежних сообщников, он пытался скрывать свое истинное лицо от всех так долго, как только мог. Его тайна была постыдной, и он не мог заставить себя раскрыть ее. Впрочем, каким бы негодяем он ни был, он все равно находился под защитой британского закона, и я не сомневаюсь, инспектор, что вы доведете дело до конца. Хотя щит закона не помог, меч правосудия все равно покарает виновных.

Таковы были необычные обстоятельства, связанные с делом постоянного пациента и доктора с Брук-стрит. Полиция так и не нашла убийц; в Скотленд-Ярде полагали, что они были среди пассажиров злосчастного парохода «Нора Крейн», пропавшего со всей командой у побережья Португалии, в нескольких лигах от Опорто. Дело против мальчика-слуги закрыли из-за недостатка улик, и так называемая тайна Брук-стрит до сих пор не получала подробного освещения в прессе.