Месяц июль, последовавший сразу же за моей женитьбой[57], запомнился мне тремя интересными делами, в которых я имел честь наблюдать за работой Шерлока Холмса и изучать его методы. В моих заметках они проходят под названиями «Второе пятно», «Морской договор» и «Усталый капитан». Первое из этих дел связано с такими важными интересами и к нему причастно так много знатных семейств королевства, что в течение многих лет было невозможно предать его огласке. Тем не менее из всех дел Холмса именно оно ярче всего продемонстрировало ценность его аналитических методов и произвело наиболее глубокое впечатление на тех, кто принимал участие в расследовании. У меня до сих пор хранится почти дословная запись беседы, в которой Холмс изложил подлинные факты по этому делу месье Дюбуку из парижской полиции и Фрицу фон Вальдбауму, известному специалисту из Данцига, потратившим немало сил на выяснение обстоятельств, которые оказались второстепенными. Однако прежде, чем эту историю можно будет рассказать без всякого риска, наступит новый век, а пока что я обращусь ко второму делу из моего списка. В свое время оно тоже имело государственное значение и сопровождалось несколькими инцидентами, придающими ему исключительный характер.

Еще в школе я близко сошелся с неким Перси Фелпсом, который был почти моим сверстником, хотя и опережал меня на два класса. Он отличался блестящими способностями и брал едва ли не все школьные награды; его успехи увенчались получением стипендии, и он смог продолжить свою триумфальную карьеру в Кембридже. Насколько я помню, у него были чрезвычайно хорошие родственные связи, и даже в детстве мы знали, что братом его матери был лорд Холдхерст, видный консервативный политик. Впрочем, это высокое родство сослужило ему не лучшую службу в школе. Напротив, нам казалось довольно забавным гонять его по спортивной площадке и лупить по ногам ракеткой. Все изменилось, когда он самостоятельно пошел по жизненному пути. До меня доходили слухи, что благодаря своим связям и способностям он занял хороший пост в министерстве иностранных дел, а потом он совершенно исчез с моего горизонта до тех пор, пока следующее письмо не заставило меня вспомнить о его существовании:

«Брайарбрэ, Уокинг.

Дорогой Ватсон, я не сомневаюсь, что вы помните «Головастика» Фелпса, который учился в пятом классе, когда вы были в третьем. Возможно даже, вы слышали, что благодаря влиянию моего дяди я получил хорошее назначение в министерстве иностранных дел, где был в чести и пользовался доверием, пока ужасное несчастье вдруг не погубило мою карьеру. Нет надобности вдаваться в подробности этого чудовищного события. Если вы удовлетворите мою просьбу, вероятно, я сам расскажу их вам. Я только что оправился от нервной горячки, подкосившей меня на девять недель, и все еще чрезвычайно слаб. Не могли бы вы зайти ко мне со своим другом Шерлоком Холмсом? Мне хотелось бы узнать его мнение об этом деле, хотя авторитетные люди заверяют меня, что больше ничего нельзя поделать. Постарайтесь привести его как можно скорее. Пока я живу в состоянии этой кошмарной неопределенности, каждая минута кажется мне часом. Объясните ему, что если я раньше не обратился к нему за советом, это произошло не потому, что я не ценю его таланты, а потому, что я был вне себя после того, как на меня обрушился этот удар. Теперь я снова ясно соображаю, хотя и не осмеливаюсь погружаться в размышления о случившемся из страха перед рецидивом. Как видите, я еще так слаб, что мне пришлось составить это письмо под диктовку. Прошу, постарайтесь привести вашего друга.

Что-то в его письме растрогало меня, и было что-то патетическое в его неоднократных просьбах привести Холмса. Я был настолько тронут, что даже если бы он попросил о чем-то трудновыполнимом, то все равно постарался бы это сделать, но я хорошо знал, что Холмс любит свое дело и всегда готов прийти на помощь клиенту, если тот в ней нуждается. Моя жена согласилась, что нельзя терять ни минуты, поэтому в течение часа после завтрака я снова оказался в нашей старой квартире на Бейкер-стрит.

Холмс сидел в халате за приставным столом и усердно занимался каким-то химическим исследованием. Жидкость в большой изогнутой реторте бурно кипела над голубоватым пламенем бунзеновской горелки, и выпаренные капли падали в двухлитровую мензурку. Мой друг едва поднял голову, когда я вошел; понимая, что он проводит важный эксперимент, я опустился в кресло и стал ждать. Он набирал по нескольку капель в стеклянную пипетку то из одной склянки, то из другой и наконец перенес тестовую пробирку с раствором на письменный стол. В правой руке он держал полоску лакмусовой бумаги.

– Вы пришли в решающий момент, Ватсон, – сказал Холмс. – Если эта бумага останется синей, все хорошо. Если она станет красной, это будет стоить человеку жизни.

Он окунул полоску в пробирку, и она мгновенно окрасилась в тусклый темно-алый цвет.

– Ага, я так и думал! – воскликнул он. – Ватсон, я буду к вашим услугам через минуту. Табак вы найдете в персидской туфле.

Он повернулся к столу и быстро написал несколько телеграмм, которые передал мальчику-курьеру. Потом он сел на стул напротив меня, поднял колени и сцепил пальцы на длинных худых лодыжках.

– Самое обыкновенное убийство, – сообщил он. – Надеюсь, вы припасли кое-что получше. Вы буревестник преступлений, Ватсон. Что там у вас?

Я вручил ему письмо, которое он прочитал внимательнейшим образом.

– Не так уж много, верно? – заметил он, отдавая письмо.

– Почти ничего.

– Однако почерк интересный.

– Но это не его почерк.

– Вот именно. Письмо написано женщиной.

– Это, несомненно, мужской почерк! – воскликнул я.

– Нет, писала женщина, притом обладающая незаурядным характером. Видите ли, в начале расследования важно знать, что ваш клиент – к счастью или на свою беду, – тесно общается с выдающимся человеком. Если вы готовы, мы сразу же отправимся в Уокинг и встретимся с этим злосчастным дипломатом и с дамой, которой он диктует свои письма.

На вокзале Ватерлоо мы удачно сели на ранний поезд и меньше чем через час оказались среди хвойных лесов и вересковых пустошей Уокинга. Усадьба Брайарбрэ представляла собой большой уединенный дом с обширным парком, расположенный в нескольких минутах ходьбы от станции. Мы вручили свои визитные карточки, и вскоре нас провели в элегантно обставленную гостиную, куда через несколько минут вошел дородный мужчина, любезно приветствовавший нас. Ему было около сорока лет, но благодаря здоровому румянцу и веселому взгляду он производил впечатление пухлого и проказливого мальчишки.

– Очень рад, что вы приехали, – сказал он, обмениваясь с нами энергичным рукопожатием. – Перси все утро спрашивает о вас. Ах, бедняга, он цепляется за любую соломинку! Его родители попросили меня встретить вас, потому что даже упоминание об этом деле очень болезненно для них.

– Мы пока еще не знаем подробностей, – заметил Холмс. – Насколько я понимаю, вы не член семьи?

Наш знакомый удивился, но потом опустил глаза и рассмеялся.

– Разумеется, вы заметили монограмму «Дж. Г.» у меня на брелоке, – сказал он. – А то мне уже показалось, что это какой-то хитроумный трюк. Меня зовут Джозеф Гаррисон, и так как Перси собирается жениться на моей сестре Энни, то я буду его родственником, по крайней мере со стороны жены. Сестру вы найдете в его комнате; она уже два месяца не отходит от него и служит ему верой и правдой. Наверное, нам лучше сразу же пройти к нему, он изнывает от нетерпения.

Комната, в которую нас провели, находилась на том же этаже, что и гостиная. Она была обставлена наполовину как гостиная, наполовину как спальня, с изысканными цветочными композициями повсюду. Молодой человек, очень бледный и изможденный, лежал на кушетке возле открытого окна, через которое вливался благотворный летний воздух, напоенный ароматами сада. Когда мы вошли, сидевшая рядом с ним женщина встала.

– Мне уйти, Перси? – спросила она.

Молодой человек схватил ее за руку и удержал возле себя.

– Здравствуйте, Ватсон, – сердечно сказал он. – Я бы ни за что не узнал вас с этими усами, да и не думаю, что вы бы опознали меня под присягой. Полагаю, это ваш знаменитый друг, мистер Шерлок Холмс?

Я в нескольких словах представил Холмса, и мы оба сели. Дородный молодой человек покинул нас, но его сестра осталась с больным, не выпускавшим ее руки. Это была женщина примечательной внешности, полноватая для своего небольшого роста, но с красивым смуглым лицом, большими темными глазами, как у итальянки, и роскошными волосами цвета воронова крыла. По контрасту с ее яркими красками бледное лицо ее спутника казалось еще более изнуренным и осунувшимся.

– Не буду впустую тратить ваше время, – сказал он, приподнявшись на кушетке, – и сразу перейду к делу. Мистер Холмс, я был счастливым и преуспевающим человеком, который готовился к свадьбе, когда внезапное и ужасное несчастье разрушило мои жизненные планы.

Возможно, Ватсон сказал вам, что я служил в министерстве иностранных дел и благодаря влиянию моего дяди, лорда Холдхерста, быстро получил ответственную должность. Когда дядя стал министром иностранных дел в нынешнем правительстве, он дал мне несколько конфиденциальных поручений, и поскольку я успешно справился с ними, то в конце концов заручился его полным доверием к моим способностям и благоразумию.

Примерно десять недель назад, точнее, двадцать третьего мая, он вызвал меня в свой кабинет, похвалил за усердие и сообщил, что собирается поручить мне новое ответственное дело.

«Вот оригинал секретного договора между Англией и Италией, – сказал он, достав из ящика стола серый свиток бумаги. – К сожалению, некоторые слухи о нем уже просочились в печать. Чрезвычайно важно, чтобы никаких дальнейших утечек не было. Французское или русское посольство заплатило бы огромную сумму, чтобы узнать содержание этого документа. Он не покинул бы ящик моего письменного стола, если бы не возникла настоятельная необходимость снять с него копию. В вашем кабинете есть конторка?»

«Да, сэр».

«Тогда возьмите договор и заприте его в ящике. Я распоряжусь, чтобы вам разрешили остаться, когда все уйдут, чтобы вы смогли снять копию, не спеша и не опасаясь, что за вами будут подглядывать. Когда закончите, заприте оригинал и копию в конторке и завтра утром лично вручите их мне».

Я взял документ и…

– Простите, – перебил Холмс. – Вы были одни во время разговора?

– Совершенно одни.

– В большой комнате?

– Футов на тридцать в каждую сторону.

– В центре комнаты?

– Да, примерно.

– И говорили тихо?

– Дядя всегда говорит очень тихо, а я почти ничего не говорил.

– Спасибо, – сказал Холмс, прикрыв глаза. – Пожалуйста, продолжайте.

– Я поступил в точности так, как он велел, и подождал до ухода остальных клерков. У одного из них, Чарльза Горо, который работал в моей комнате, оставалась недоделанная работа, поэтому я сходил пообедать. Когда я вернулся, он уже ушел. Мне не терпелось поскорее взяться за дело, ведь я знал, что Джозеф – мистер Гаррисон, которого вы только что видели, – находится в городе и поедет в Уокинг одиннадцатичасовым поездом. Я тоже хотел успеть на этот поезд, если будет возможность.

Когда я изучил договор, то сразу же понял, что дядя нисколько не преувеличил его значения. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что он определял позицию Великобритании по отношению к Тройственному союзу[58] и намечал политический курс нашей страны в том случае, если французский флот достигнет полного превосходства над итальянским в Средиземном море. Вопросы, перечисленные в тексте, относились только к военно-морским делам. В конце стояли подписи высокопоставленных лиц, заключивших соглашение. Я пробежал глазами договор и приступил к составлению копии.

Это был пространный документ, написанный на французском языке и состоявший из двадцати шести отдельных статей. Я переписывал текст так быстро, как только мог, но к девяти вечера одолел лишь девять статей и почти расстался с надеждой успеть на поезд. Меня клонило ко сну после обеда и целого дня работы. Чашка кофе взбодрила бы меня. Швейцар всю ночь дежурит в маленькой комнате у подножия лестницы и обычно варит на спиртовке кофе для тех чиновников, которые остаются работать сверхурочно. Я дернул шнурок от звонка, чтобы вызвать его.

К моему удивлению, на звонок пришла высокая пожилая женщина в фартуке. Оказалось, что это жена швейцара, которая занималась поденной уборкой, и я попросил передать мою просьбу насчет кофе.

Я переписал еще две статьи, пока сон не начал одолевать меня, потом встал и прошелся по комнате, чтобы размять ноги. Кофе так и не принесли, и я решил узнать, в чем дело. Открыв дверь, я вышел наружу. Из комнаты, где я работал, можно пройти к выходу только по прямому, плохо освещенному коридору, который упирается в изогнутую лестницу, ведущую в прихожую, где находится помещение для швейцара. На полпути вниз по лестнице есть небольшая площадка; от нее под прямым углом отходит еще один коридор. По нему через короткую лестницу можно пройти к боковому входу, которым пользуются слуги и клерки, когда они идут со стороны Чарльз-стрит и хотят сократить путь. Вот приблизительный набросок:

– Спасибо, – сказал Шерлок Холмс. – Думаю, все вполне понятно.

– Сейчас я скажу нечто очень важное и хочу, чтобы вы взяли это на заметку. Я спустился по лестнице в прихожую, где нашел швейцара, который крепко спал в своей каморке рядом с кипящим чайником. Я погасил спиртовку и снял чайник, потому что вода уже брызгала на пол. Потом я протянул руку, чтобы встряхнуть швейцара за плечо, но тут над его головой громко зазвенел звонок. Он вздрогнул и проснулся.

«Мистер Фелпс, сэр!» – произнес он, в замешательстве глядя на меня.

«Я спустился узнать, готов ли мой кофе».

«Я поставил чайник на огонь и уснул, сэр», – он посмотрел на меня, а потом на все еще дребезжавший звонок с крайним изумлением на лице.

«Если вы были здесь, сэр, кто же тогда звонил?» – спросил он.

«Звонил? – повторил я. – О каком звонке вы говорите?»

«Это звонок из комнаты, где вы работаете».

Словно ледяная рука стиснула мое сердце. Значит, сейчас кто-то был в комнате, где лежит на столе мой драгоценный договор! Я со всех ног кинулся вверх по лестнице и побежал по коридору. Ни в коридоре, ни в комнате никого не было, мистер Холмс. Все осталось на месте в точности так, как до моего ухода, кроме доверенного мне документа. Копия лежала на столе, но оригинал пропал.

Холмс откинулся на спинку стула и потер руки. Я видел, что дело пришлось ему по душе.

– Продолжайте, прошу вас, – пробормотал он. – Что вы сделали потом?

– Я сразу же сообразил, что вор поднялся по лестнице от бокового входа. Разумеется, я бы столкнулся с ним, если бы он вошел другим путем.

– Вы уверены, что он все это время не прятался в комнате или в коридоре, который, по вашим словам, был плохо освещен?

– Это совершенно невозможно. Даже мышь не проскользнула бы незамеченной в комнате или в коридоре. Там просто негде укрыться.

– Благодарю вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Швейцар, увидевший по моему побледневшему лицу, что случилась что-то нехорошее, тоже поднялся наверх. Мы оба выбежали из комнаты и спустились по крутой лестнице, которая вела на Чарльз-стрит. Дверь внизу была закрыта, но не заперта. Мы распахнули ее и бросились на улицу. Я отчетливо помню, что в это время от соседней церкви донеслось три удара колоколов. Было без четверти десять.

– Это очень важно, – заметил Холмс и сделал пометку на манжете сорочки.

– Вечер был очень темный, шел мелкий теплый дождь. На Чарльз-стрит никого не было, но на Уайтхолле, как обычно, продолжалось оживленное движение. Мы помчались по мостовой в чем были, без головных уборов, и на дальнем углу нашли полисмена.

«Совершена кража, – с трудом выдавил я. – Из министерства иностранных дел украден чрезвычайно важный документ. Здесь кто-нибудь проходил?»

«Я стою здесь пятнадцать минут, сэр, – ответил полицейский. – За это время прошел только один человек, высокая пожилая женщина, закутанная в кашемировую шаль».

«О, это всего лишь моя жена, – сказал швейцар. – А больше никто не проходил?»

«Никто».

«Наверное, вор пошел в другую сторону!» – воскликнул швейцар и потянул меня за рукав.

Но я не довольствовался услышанным, и его попытка увести меня оттуда только усилила мои подозрения.

«Куда пошла та женщина?» – спросил я.

«Не знаю, сэр. Я заметил, как она прошла мимо, но у меня не было особых причин следить за ней. Кажется, она торопилась».

«Как давно это было?»

«Несколько минут назад».

«С тех пор прошло пять минут?»

«Пожалуй, не больше пяти».

«Мы напрасно тратим время, сэр, а сейчас каждая минута на счету, – умолял швейцар. – Поверьте на слово, моя старушка не имеет к этому никакого отношения. Пойдемте на другой конец улицы, а если вы не хотите, я сам это сделаю».

С этими словами он бросился в обратную сторону, но я догнал его и схватил за рукав.

«Где вы живете?» – спросил я.

«Айви-лейн, 16, в Брикстоне, – ответил он. – Но не отвлекайтесь на ложный след, мистер Фелпс. Пойдемте на другой конец улицы и посмотрим, не найдется ли там чего-то полезного».

Я ничего не терял, последовав его совету. Вместе с полицейским мы поспешили в противоположную сторону и вскоре вышли на улицу, где было большое движение и множество прохожих. Но все они в этот дождливый вечер мечтали лишь о том, чтобы поскорее найти крышу над головой. Вокруг не нашлось ни одного праздного гуляки, который бы мог сказать нам, кто здесь недавно проходил.

Потом мы вернулись в здание министерства и обыскали лестницу и коридор, но безрезультатно. Пол в коридоре покрыт бежевым линолеумом, на котором хорошо заметны любые отпечатки. Мы тщательно осмотрели его, но не обнаружили никаких следов от сырой обуви.

– Дождь шел весь вечер?

– Примерно с семи вечера.

– Как же тогда женщина, которая зашла к вам в комнату около девяти вечера, не наследила своими грязными ботинками?

– Я рад, что вы подняли этот вопрос. Тогда я подумал о том же. У уборщиц принято снимать башмаки в комнате швейцара и надевать суконные туфли.

– Тогда все ясно. Итак, следов не осталось, хотя вечер был дождливый? Действительно, чрезвычайно интересная цепь событий. Что вы сделали дальше?

– Мы обыскали и комнату. Там не может быть потайной двери, а окна находятся в тридцати футах над землей. Оба окна закрыты на задвижки изнутри. Ковер исключает возможность ухода через люк, а потолок покрыт обычной побелкой. Готов прозакладывать голову, что тот, кто украл мои бумаги, мог пройти только через дверь.

– Как насчет камина?

– Там нет камина. В доме печное отопление. Шнур от звонка свисает с провода справа от моего стола. Значит, тот, кто звонил, должен был стоять справа. Но зачем преступнику понадобилось звонить? Это неразрешимая загадка.

– Безусловно, дело необычное. Каковы были ваши следующие шаги? Полагаю, вы осмотрели комнату, чтобы убедиться, не оставил ли незнакомец каких-нибудь следов своего посещения – например, окурка сигары, оброненной перчатки, шпильки для волос или другой безделицы?

– Ничего такого там не было.

– Может быть, остался какой-то запах?

– Э-ээ, об этом мы не подумали.

– Запах табака оказал бы нам огромную услугу в таком расследовании.

– Сам я не курю, поэтому, думаю, заметил бы табачный запах. У меня не было абсолютно никакой зацепки. Единственный осязаемый факт заключался в том, что жена швейцара, миссис Танджи, в спешке ушла из министерства. Он объяснил лишь, что она всегда уходит домой примерно в это время. Мы с полисменом решили, что лучше всего будет задержать женщину, прежде чем она избавится от документа, при условии что похитительницей была она.

К этому времени известие дошло до Скотленд-Ярда; детектив Форбс прибыл немедленно и энергично взялся за дело. Мы взяли двуколку и через полчаса прибыли по адресу, полученному от швейцара. Дверь открыла девушка, которая оказалась старшей дочерью миссис Танджи. Ее мать еще не вернулась, и нас провели в гостиную.

Примерно через десять минут в дверь постучали, и тут мы совершили серьезную ошибку, в которой я виню себя. Вместо того чтобы открыть самим, мы позволили девушке сделать это. Мы услышали, как она сказала: «Мама, тебя ждут двое мужчин», а в следующий момент раздался топот ног по коридору. Форбс распахнул дверь, и мы бросились за женщиной в заднюю комнату или на кухню, но она успела туда раньше. Она вызывающе посмотрела на нас, но потом вдруг узнала меня, и на ее лице отразилось полное изумление.

«Это же мистер Фелпс из министерства!» – воскликнула она.

«Полно, за кого вы нас приняли, когда убежали от нас?» – спросил мой спутник.

«Я приняла вас за оценщиков имущества, – сказала она. – Мы задолжали лавочнику».

«Звучит неубедительно, – ответил Форбс. – У нас есть основания полагать, что вы похитили важный документ из министерства иностранных дел и побежали сюда, чтобы избавиться от него. Мы должны отвезти вас в Скотленд-Ярд для обыска».

Ее протесты и попытки сопротивления были тщетными. Мы остановили ее и уехали втроем. Но сначала мы все-таки осмотрели кухню, особенно печь, опасаясь, что она могла сжечь документ за несколько мгновений, пока была одна на кухне. Нам не удалось найти пепел от жженой бумаги или обгоревшие обрывки. По прибытии в Скотленд-Ярд женщину сразу же передали одной из сотрудниц для обыска. Я провел несколько мучительных минут в ожидании, пока она не вернулась с докладом. Документа так и не нашли.

Тогда я впервые ощутил весь ужас случившегося. До сих пор я действовал, и мои действия притупляли мысль. Я был так уверен в скором возвращении договора, что не смел даже думать о последствиях неудачи. Но теперь ничего иного не оставалось, и мне пришлось осознать свое положение. Оно было кошмарным. Ватсон может подтвердить, что в школе я был нервным и впечатлительным мальчиком. Такой уж у меня характер. Теперь я подумал о своем дяде и его коллегах по кабинету министров, о позоре, который я навлек на него, на себя и на всех, кто связан со мной. Ну и что, если я пал жертвой чрезвычайных обстоятельств? Там, где на кону стоят дипломатические интересы, нет места ссылкам на несчастные случайности. Я потерпел крах, постыдный и безнадежный крах. Не помню, что я сделал дальше. Наверно, со мной случился истерический припадок. Смутно припоминаю полицейских, столпившихся вокруг и пытавшихся утешить меня. Один из них отвез меня на вокзал Ватерлоо и посадил в поезд до Уокинга. Думаю, он поехал бы со мной и дальше, если бы доктор Ферьер, живущий по соседству со мной, не ехал тем же поездом. Доктор любезно позаботился обо мне, и не зря, потому что на станции со мной случился второй припадок, и, прежде чем мы добрались до дому, я практически превратился в буйнопомешанного.

Можете представить чувства моих близких, когда звонок доктора поднял их с постели и они увидели меня в таком состоянии. Бедняжка Энни и моя мать были безутешны. Доктор Ферьер узнал от детектива на вокзале достаточно, чтобы составить представление о случившемся, и его рассказ не внушал надежд на лучшее. Всем было ясно, что я надолго заболел, поэтому Джозеф покинул эту веселую спальню, превращенную в больничную палату. Более девяти недель, мистер Холмс, я пролежал здесь в беспамятстве с воспалением мозга. Если бы не мисс Гаррисон и не хлопоты доктора, я бы не разговаривал с вами сегодня. Энни выхаживала меня днем, а ночью за мной смотрела наемная сиделка, поскольку во время своих жутких припадков я мог сделать что угодно. Постепенно мой разум прояснился, лишь в последние три дня память вполне вернулась ко мне. Порой мне хочется, чтобы этого так и не случилось. Первым делом я телеграфировал мистеру Форбсу, который занимался расследованием. Он заверил меня, что делает все возможное, но у следствия пока нет никаких зацепок. Швейцара и его жену проверили со всех сторон и не нашли ничего подозрительного. Тогда подозрение пало на молодого Горо, который, как вы помните, в тот вечер работал сверхурочно. Это обстоятельство и его французская фамилия были единственными причинами для подозрения, но по сути дела я приступил к работе лишь после его ухода. Сам он выходец из гугеннотской семьи, но такой же англичанин по своим симпатиям и образу жизни, как мы с вами. Против него не было совершенно никаких улик, и дело зашло в тупик. Мистер Холмс, вы моя последняя надежда. Если вы не поможете мне, моя честь и мое положение будут навеки погублены.

Утомленный долгим рассказом, больной откинулся на подушки, а его сиделка налила ему в стакан какую-то стимулирующую микстуру. Холмс сидел молча, запрокинув голову и закрыв глаза; постороннему могло бы показаться, что эта поза выражает безразличие, но я знал, что он напряженно размышляет.

– Ваш рассказ был настолько подробным, что у меня почти не осталось вопросов, – наконец сказал он, – но есть одно чрезвычайно важное обстоятельство. Вы кому-нибудь рассказывали, что получили особое задание?

– Никому.

– К примеру, даже мисс Гаррисон?

– Нет. Я не возвращался в Уокинг между тем, как получил задание и приступил к его выполнению.

– Никто из ваших близких не мог случайно увидеть вас?

– Нет.

– Кто-нибудь из них знает, где находится ваша комната в министерстве?

– Да, им всем показывали ее.

– Разумеется, вы никому не говорили о договоре, эти вопросы не имеют значения.

– Я ничего не говорил.

– Вы что-нибудь знаете о швейцаре?

– Ничего, кроме того, что он отставной солдат.

– Какого полка?

– Кажется, я слышал… ах да, Колдстрим-Гардз.

– Спасибо. Я не сомневаюсь, что узнаю подробности от Форбса. Полицейские сыщики превосходно умеют собирать факты, хотя не всегда с пользой могут применить их. Ах, какая дивная роза!

Холмс прошел мимо кушетки к открытому окну и приподнял опустившийся стебель мускусной розы, любуясь нежными оттенками алого и зеленого. Эта сторона его характера была мне в новинку – раньше я не замечал, чтобы он проявлял живой интерес к творениям дикой природы.

– Дедукция нигде так не нужна, как в религии, – сказал он, прислонившись к ставням. – Логик может довести ее до уровня точной науки. Мне кажется, что цветы служат залогом нашей веры в высшую доброту Провидения. Все остальное – наша пища, наши силы и желания – необходимо нам в первую очередь для поддержания жизни. Но роза – это нечто иное и особенное. Ее цвет и аромат являются украшением жизни, а не ее обязательным условием. Только доброта создает необязательные вещи, поэтому я не устану повторять, что цветы дают нам надежду[59].

На лицах Перси Фелпса и его сиделки, смотревших на Холмса во время его короткой речи, отразилось удивление, к которому примешивалась изрядная доля разочарования. Он впал в задумчивость, держа в пальцах мускусную розу. Это продолжалось несколько минут, пока девушка не решила вмешаться.

– Вы видите возможность решить эту загадку? – резковато сказала она.

– О, загадку! – отозвался он, словно очнувшись от забытья и вернувшись к жизни. – Было бы нелепо отрицать, что дело весьма сложное и запутанное, но обещаю, что постараюсь разобраться в нем и буду держать вас в курсе дела.

– У вас есть какие-то догадки?

– Целых семь, но, разумеется, я должен проверить их, прежде чем высказывать определенное мнение.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Я подозреваю себя.

– Что?

– Я подозреваю себя в том, что делаю поспешные выводы.

– Тогда поезжайте в Лондон и проверьте их.

– Это превосходный совет, мисс Гаррисон, – сказал Холмс и встал. – Думаю, Ватсон, это лучшее, что мы можем предпринять. Не позволяйте себе обольщаться ложными надеждами, мистер Фелпс. Дело очень запутанное.

– Мне не будет покоя, пока мы снова не увидимся, – сказал дипломат.

– Хорошо, я приеду завтра тем же поездом, хотя, скорее всего, не смогу вам сообщить ничего обнадеживающего.

– Благослови вас бог за обещание приехать! – воскликнул наш клиент. – Теперь я знаю, что дело пойдет на лад, и это придает мне силы. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхерста.

– Ага! Что он пишет?

– Он был холоден, но не резок; полагаю, он решил пощадить мои чувства из-за болезни. Он повторил, что положение чрезвычайно серьезное, но добавил, что в отношении моего будущего не будет предприниматься никаких шагов – разумеется, он имеет в виду увольнение, – пока я не встану на ноги и не получу возможность исправить свою неудачу.

– Разумное и тактичное решение, – сказал Холмс. – Пойдемте, Ватсон, нам предстоит еще много работы в городе.

Джозеф Гаррисон отвез нас на станцию, и вскоре мы уже ехали в портсмутском поезде. Холмс погрузился в раздумье и почти не раскрывал рта, пока мы не проехали узловую станцию Клэпем.

– Очень приятно подъезжать к Лондону по высокому месту, откуда можно смотреть на дома сверху, – вдруг произнес он.

Я подумал, что Холмс шутит, потому что вид был малопривлекательный, но вскоре он пояснил, что имеет в виду:

– Посмотрите на те группы больших домов, поднимающихся над шиферными крышами, как кирпичные острова в свинцово-сером море.

– Это государственные школы.

– Это маяки, дружище! Бакены будущего! Коробочки с сотнями светлых маленьких семян, из которых вырастет лучшая, более просвещенная Англия будущего. Полагаю, этот Фелпс не пьет?

– Не думаю.

– И я тоже, но мы обязаны учитывать любую возможность. Бедняга действительно увяз очень глубоко, и еще вопрос, сможем ли мы вытащить его на берег. Что вы думаете о мисс Гаррисон?

– Это девушка с сильным характером.

– Да, и притом хороший человек, если я не ошибаюсь. Они с братом – единственные дети фабриканта железных изделий где-то в Нортумберленде. Фелпс обручился с ней этой зимой во время путешествия, и она приехала познакомиться с его родными в сопровождении брата. Потом случилось несчастье, и она осталась ухаживать за возлюбленным, а ее брат Джозеф, которому тут весьма понравилось, тоже решил остаться. Как видите, я уже навел кое-какие справки, но сегодня нам придется заниматься этим весь день.

– Мои пациенты… – начал я.

– О, если вы считаете, что ваши дела интереснее моих… – резковато перебил Холмс.

– Я хотел сказать, что мои пациенты вполне могут обойтись без меня денек-другой, поскольку в это время года дел вообще немного.

– Превосходно, – сказал он, снова придя в хорошее настроение. – Тогда будем разбираться вместе. Думаю, сначала нам нужно встретиться с Форбсом. Он расскажет нам все необходимые подробности, а потом будем решать, с какой стороны можно подступиться к делу.

– Вы сказали, что у вас уже есть догадка?

– Даже несколько догадок, но мы можем проверить их ценность только дальнейшими исследованиями. Труднее всего раскрыть с виду бесцельное преступление. Это преступление не бесцельное. Кому оно выгодно? Французскому послу, русскому послу либо тому, кто может продать документ одному из них, и, наконец, самому лорду Холдхерсту.

– Лорду Холдхерсту!

– Вполне можно представить государственного деятеля, который оказывается в таком положении, когда он не пожалеет о случайном уничтожении важного документа.

– Только не с такой прекрасной репутацией, как у лорда Холдхерста.

– Если возможность существует, ее нельзя сбрасывать со счетов. Сегодня мы нанесем визит благородному лорду и послушаем, что он скажет. Между тем я уже направил кое-какие запросы.

– Как, уже?

– Да. Я разослал со станции Уокинг телеграммы во все вечерние лондонские газеты. В каждой из них появится следующее объявление.

Он протянул мне листок, вырванный из записной книжки. Там было написано карандашом:

«Вознаграждение 10 фунтов тому, кто сообщит номер кеба, высадившего пассажира на Чарльз-стрит у подъезда министерства иностранных дел без четверти десять вечера 23 мая. Обращаться по адресу Бейкер-стрит, 221б».

– Вы уверены, что вор приехал в экипаже?

– Если нет, это не причинит никакого вреда. Но если верить мистеру Фелпсу, что ни в комнате, ни в коридоре негде спрятаться, то похититель должен был прийти с улицы. Если в такой дождливый вечер он не оставил мокрых следов на линолеуме, который осмотрели несколько минут спустя, более чем вероятно, что он приехал в кебе. Думаю, мы можем уверенно прийти к такому выводу.

– Выглядит правдоподобно.

– Это одна из догадок, о которых я говорил. Возможно, она приведет нас к чему-то. Потом, разумеется, есть звонок – самая интересная особенность в деле. Почему зазвенел звонок? Было ли это бравадой похитителя или кто-то рядом с ним хотел предотвратить преступление? Или это простая случайность? Или?..

Холмс замолчал и вновь погрузился в напряженное раздумье, но мне, знакомому со всеми его настроениями, показалось, что перед ним вдруг забрезжила новая возможность.

Мы прибыли на вокзал в двадцать минут четвертого и после короткого ланча в буфете сразу же отправились в Скотленд-Ярд. Холмс уже дал телеграмму Форбсу, и сыщик ждал нас. Он оказался коротышкой с острыми чертами лица и проницательным, но вовсе не дружелюбным взглядом. Его манера была холодной, особенно когда узнал, по какому делу мы пришли.

– Я наслышан о ваших методах, мистер Холмс, – едко сказал он. – Вы пользуетесь всей информацией, какую полицейские могут предоставить в ваше распоряжение, а потом стараетесь раскрыть дело самостоятельно и дискредитировать их.

– Напротив, – возразил Холмс, – из последних пятидесяти трех дел, которыми я занимался, мое имя появилось только в четырех из них, а за остальные сорок девять все заслуги достались полиции. Я не виню вас в невежестве, поскольку вы еще молоды и неопытны, но если вы хотите преуспеть в своей новой должности, то станете работать со мной, а не против меня.

– Буду рад получить от вас один-два совета, – сказал сыщик более любезным тоном. – Безусловно, это дело я еще не могу поставить себе в заслугу.

– Какие меры вы предприняли?

– Мы установили слежку за Танджи, швейцаром. Он вышел в отставку с хорошей характеристикой, и мы не нашли никаких улик против него, но его жена – темная личность. Мне кажется, она знает больше, чем говорит.

– Вы следили за ней?

– Мы приставили к ней одну из наших сотрудниц. Миссис Танджи пьет, и наша коллега дважды говорила с ней, когда она была навеселе, но ничего не смогла вытянуть из нее.

– Насколько я понимаю, к ним наведывались оценщики имущества?

– Да, но им заплатили.

– Откуда взялись деньги?

– Тут все в порядке. Ее муж получил пенсию. Не похоже, что у них вдруг завелись лишние деньги.

– Как она объяснила, что ответила на звонок мистера Фелпса, когда он захотел выпить кофе?

– Она сказала, что муж очень устал и она хотела помочь ему.

– По крайней мере, это согласуется с тем, что немного позже его нашли спящим на стуле. Итак, против них нет ничего, кроме дурной репутации женщины. Вы спросили, почему она так спешила в тот вечер? Ее спешка привлекла внимание констебля.

– Она задержалась позднее обычного и хотела попасть домой.

– Вы указали ей на то, что вы с мистером Фелпсом раньше добрались до ее дома, хотя покинули министерство по меньшей мере через двадцать минут после нее?

– Она объясняет это разницей в скорости движения омнибуса и двуколки.

– Она объяснила, почему бросилась в кухню сразу же после прихода домой?

– Там у нее лежали деньги для расплаты с оценщиками имущества.

– Кажется, у нее есть ответ на любой вопрос. А вы спросили ее, не встретила ли она кого-нибудь на Чарльз-стрит и не видела ли рядом прохожих, когда выходила из министерства?

– Она не видела никого, кроме констебля.

– Что ж, судя по всему, вы тщательно допросили ее. Что еще вы предприняли?

– За клерком Горо следили все эти девять недель, но безрезультатно. Мы ничего не можем ему предъявить.

– Что-нибудь еще?

– Пожалуй, все… у нас нет других версий или улик.

– У вас есть предположения о том, почему звонил звонок?

– Должен признаться, это выше моего разумения. Кем бы ни был похититель, только невероятно хладнокровный человек мог сам поднять тревогу.

– Да, очень странный поступок. Что ж, большое спасибо за сведения. Я дам вам знать, если выйду на след преступника. Пойдемте, Ватсон.

– Что будем делать дальше? – спросил я, когда мы вышли из кабинета.

– Теперь мы собираемся побеседовать с лордом Холдхерстом, членом кабинета министров и будущим премьер-министром Англии.

К счастью, лорд Холдхерст еще оставался в своем кабинете на Даунинг-стрит. Холмс вручил свою визитную карточку, и нас моментально провели к нему. Государственный деятель принял нас со свойственной ему старомодной учтивостью и усадил в роскошные кресла по обе стороны от камина. Высокий, худощавый, с резкими чертами задумчивого лица и вьющимися волосами, тронутыми ранней сединой, он стоял на ковре перед нами, являя собой редко встречающееся воплощение аристократа, которого отличает подлинное благородство.

– Ваше имя мне хорошо знакомо, мистер Холмс, – с улыбкой сказал он. – И разумеется, я не могу делать вид, будто не знаю о цели вашего визита. Здесь случилось только одно происшествие, которое могло привлечь ваше внимание. Позвольте осведомиться, чьи интересы вы представляете?

– Мистера Перси Фелпса, – ответил Холмс.

– Ах, моего несчастного племянника! Как вы понимаете, из-за нашего родства у меня нет почти никакой возможности защищать его. Боюсь, что этот инцидент пагубно скажется на его карьере.

– А если документ будет найден?

– Тогда, конечно, его положение изменится.

– Позвольте задать вам несколько вопросов, лорд Холдхерст.

– Буду рад поделиться с вами любыми сведениями, которыми я располагаю.

– В этом кабинете вы дали указание переписать документ?

– Да.

– Значит, вас вряд ли могли подслушать?

– Это исключено.

– Вы говорили кому-нибудь, что собираетесь отдать договор для составления копии?

– Нет.

– Вы уверены?

– Совершенно уверен.

– Что ж, если ни вы, ни мистер Фелпс никому ничего не говорили и никто другой не знал о ваших намерениях, значит, похититель случайно оказался в комнате. Он увидел благоприятную возможность и решил воспользоваться ею.

Видный политик улыбнулся.

– Здесь вы выходите за рамки моей компетенции, – сказал он.

Холмс немного помолчал.

– Я хочу обсудить с вами еще один очень важный момент, – сказал он. – Насколько я понимаю, вы опасаетесь тяжких последствий в том случае, если содержание этого договора станет известно.

По выразительному лицу государственного деятеля пробежала тень.

– Да, очень тяжких последствий, – подтвердил он.

– Они уже наступили?

– Пока нет.

– Если бы договор оказался, скажем, во французском или русском министерстве иностранных дел, вы бы узнали об этом?

– Должен был бы узнать, – с кислой миной ответил лорд Холдхерст.

– Прошло уже около десяти недель, и, поскольку ничего не вышло наружу, не будет большой натяжкой предположить, что по какой-то причине договор так и не попал к ним.

Лорд Холдхерст пожал плечами.

– Мистер Холмс, мы едва ли можем предполагать, что похититель забрал договор, чтобы вставить его в рамку и повесить на стену.

– Возможно, он ждет, кто предложит лучшую цену.

– Если он подождет еще немного, то вообще ничего не получит. Через несколько месяцев договор перестанет быть секретом.

– Это очень важно, – сказал Холмс. – Разумеется, также можно предположить, что вор внезапно заболел…

– Например, слег от нервной горячки? – спросил государственный деятель, бросив быстрый взгляд на собеседника.

– Я этого не говорил, – невозмутимо отозвался Холмс. – Теперь, лорд Холдхерст, позвольте откланяться; мы уже отняли у вас слишком много драгоценного времени.

– Желаю всяческих успехов в вашем расследовании, кто бы ни оказался преступником, – сказал лорд, раскланявшись с нами у двери.

– Замечательный человек, – сказал Холмс, когда мы вышли на Уайтхолл. – Но он должен бороться, чтобы сохранить свое положение. Он далеко не богат, но ему приходится наносить много визитов. Разумеется, Ватсон, вы заметили, что его ботинки недавно побывали в починке, где на них поставили новые подметки? Однако я больше не стану отвлекать вас от вашей основной работы. Сегодня мне больше нечего делать, если только никто не откликнется на мое объявление насчет кеба. Впрочем, я был бы весьма признателен, если бы вы завтра отправились со мной в Уокинг тем же поездом, что и сегодня.

Мы встретились на следующее утро, как договорились, и вместе поехали в Уокинг. По словам Холмса, он так и не получил ответа на свое объявление и не узнал ничего нового. Когда мой друг этого хотел, он мог напускать на лицо совершенно бесстрастное и неподвижное выражение, как у краснокожего, и я не мог определить по его виду, доволен ли он ходом расследования. Насколько я помню, он завел разговор о системе измерения по Бертильону и выражал восхищение успехами этого французского ученого.

Наш клиент по-прежнему находился под надзором своей преданной сиделки, но выглядел гораздо лучше, чем раньше. Когда мы вошли, он без труда поднялся с кушетки и приветствовал нас.

– Какие новости? – жадно спросил он.

– Как я и ожидал, пока ничего обнадеживающего, – сказал Холмс. – Я встретился с Форбсом, побеседовал с вашим дядей и приступил к расследованию сразу по нескольким линиям, которые, возможно, к чему-то приведут.

– Значит, вы не утратили интереса к этому делу?

– Ни в коем случае!

– Благослови вас бог за эти слова! – воскликнула мисс Гаррисон. – Если нам хватит мужества и терпения, правда будет раскрыта.

– А у нас новостей больше, чем у вас, – сказал Фелпс и снова сел на кушетке.

– Я ожидал чего-то в этом роде.

– Да, ночью у нас было происшествие, которое может оказаться довольно серьезным. – Лицо Фелпса помрачнело, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. – Знаете, мне начинает казаться, что я стал невольной жертвой какого-то чудовищного заговора, направленного не только на мою честь, но и на мою жизнь.

– Ага! – воскликнул Холмс.

– Это звучит невероятно, ведь, насколько мне известно, у меня нет ни одного врага во всем мире. Но, судя по событиям прошлой ночи, я не мог прийти к иному выводу.

– Пожалуйста, расскажите нам.

– Вы должны знать, что прошлую ночь я впервые провел без сиделки в комнате. Мне стало гораздо лучше, и я решил, что смогу обойтись без нее. Тем не менее в спальне горел ночник. Примерно в два часа ночи, когда я задремал, меня вдруг разбудил негромкий шорох, словно мышь скреблась под полом. Некоторое время я лежал и прислушивался. Потом звук стал громче, и внезапно от окна донесся резкий металлический щелчок. Я изумленно выпрямился и вскоре догадался, в чем дело. Шорох производился инструментом, который кто-то просовывал в щель между оконными створками, а щелчок – отодвигаемым шпингалетом.

Минут на десять все стихло, словно человек выжидал и хотел убедиться, не проснулся ли я от шума. Потом я услышал тихий скрип, как если бы окно стало очень медленно раскрываться. Больше я не мог этого выдержать – нервы у меня теперь не те, что раньше. Я соскочил с кровати и распахнул ставни. Какой-то человек сидел на корточках под окном. Я почти не разглядел его – он метнулся прочь как молния. Он был закутан в плащ, скрывавший нижнюю часть лица. Лишь в одном я уверен: он держал в руке оружие, похожее на длинный нож. Я отчетливо видел, как блеснул металл, когда он бросился бежать.

– Чрезвычайно интересно, – сказал Холмс. – Что же вы сделали дальше?

– Если бы я не был так слаб, то последовал бы за ним через раскрытое окно. Но в нынешнем состоянии мог лишь позвонить и поднять на ноги весь дом. Это заняло некоторое время, потому что звонок звенит на кухне, а слуги спят наверху. Однако Джозеф прибежал сверху на мой крик и разбудил остальных. На клумбе под окном Джозеф с конюхом нашли вмятины, но в последние дни стояла сухая погода, и след затерялся в траве. Однако на деревянном заборе, отделяющем сад от дороги, осталась отметина, словно кто-то перелезал через забор и отломил верхнюю часть рейки. Я еще ничего не говорил местным полицейским, поскольку хотел сначала узнать ваше мнение.

Рассказ нашего клиента явно произвел на Шерлока Холмса сильное впечатление. Он вскочил со стула и принялся безудержно расхаживать по комнате.

– Беда никогда не приходит одна, – с улыбкой сказал Фелпс, хотя было видно, что происшествие стало потрясением для него.

– Безусловно, вы уже получили свою долю, – сказал Холмс. – Как думаете, не могли бы вы обойти со мной вокруг дома?

– Да, мне не помешало бы немного погреться на солнце. Джозеф тоже пойдет.

– И я тоже, – добавила мисс Гаррисон.

– Боюсь, я должен попросить вас остаться именно там, где вы сейчас находитесь, – сказал Холмс, покачав головой.

Девушка с недовольным видом вернулась на свое место. Ее брат, однако, присоединился к нам; вчетвером мы обогнули газон и приблизились к окну комнаты молодого дипломата снаружи. На клумбе, как он и говорил, остались вмятины, но безнадежно расплывчатые и бесформенные. Холмс на мгновение склонился над ними, потом выпрямился и пожал плечами.

– Думаю, здесь мало что можно увидеть, – сказал он. – Давайте обойдем дом и посмотрим, почему взломщик выбрал именно эту комнату. Мне кажется, большие окна гостиной и столовой должны были показаться ему более привлекательными.

– Их лучше видно с дороги, – предположил Джозеф Гаррисон.

– Ах да, разумеется. Вот дверь, через которую он мог бы попытаться проникнуть внутрь. Для чего она предназначена?

– Это боковой вход для лавочников. Разумеется, ночью он заперт.

– Вам когда-нибудь приходилось поднимать такую тревогу?

– Никогда, – ответил наш клиент.

– Вы держите в доме столовое серебро или еще что-нибудь, что может привлечь грабителей?

– Нет, ничего ценного.

Холмс завернул за угол дома, засунув руки в карманы и с необычным для него беспечным видом.

– Кстати, – обратился он к Джозефу Гаррисону. – Кажется, вы нашли место, где взломщик перебрался через забор. Давайте посмотрим!

Дородный молодой человек привел нас к забору. Верхняя часть одной из планок треснула, и кусочек дерева свисал вниз. Холмс оторвал его и осмотрел с критическим видом.

– Думаете, это случилось прошлой ночью? Этот кусок отломан уже давно, вам не кажется?

– Может быть.

– По другую сторону забора тоже нет никаких следов от прыжка. Кажется, здесь нам не найти ничего полезного. Давайте вернемся в спальню и поговорим.

Перси Фелпс шел очень медленно, опираясь на руку своего будущего шурина. Холмс быстро пересек газон, и мы оказались у открытого окна спальни гораздо раньше, чем подошли остальные.

– Мисс Гаррисон, – очень серьезным и настоятельным тоном сказал Холмс. – Вы должны оставаться здесь в течение всего дня. Ни в коем случае не уходите отсюда до вечера. Это крайне важно.

– Конечно, мистер Холмс, если вы так хотите, – удивленно промолвила девушка.

– Когда пойдете спать, заприте дверь этой комнаты снаружи и возьмите ключ с собой. Обещайте, что сделаете это.

– Но как же Перси?

– Он поедет в Лондон вместе с нами.

– А я должна остаться здесь?

– Это ради его же блага. Вы можете оказать ему большую услугу. Быстрее же, обещайте!

Она успела быстро кивнуть, когда подошли остальные.

– Что ты грустишь там, Энни? – воскликнул ее брат. – Выходи на солнышко!

– Спасибо, Джозеф, я останусь здесь. У меня немного болит голова, а в этой комнате прохладно и тихо.

– Что вы предлагаете теперь, мистер Холмс? – спросил наш клиент.

– За расследованием этого незначительного происшествия мы не должны упускать из виду наше главное дело. Вы очень поможете мне, если поедете в Лондон вместе с нами.

– Прямо сейчас?

– Так скоро, как будет удобно для вас. Скажем, через час.

– Я чувствую себя вполне нормально, но будет ли от меня какая-то польза?

– Самая большая, какую только можно представить.

– Может быть, вы хотите, чтобы я остался ночевать в Лондоне?

– Я только что собирался предложить вам это.

– Тогда, если мой ночной знакомец снова явится ко мне с визитом, он обнаружит, что птичка улетела из клетки. Мы в вашем распоряжении, мистер Холмс, но вы должны точно сказать нам, что нужно сделать. Может быть, вы предпочтете, чтобы Джозеф отправился с нами и присмотрел за мной?

– В этом нет необходимости. Как вы знаете, мой друг Ватсон – врач, и он позаботится о вас. С вашего позволения, мы устроим здесь ланч и отправимся в город втроем.

Так мы и поступили. По уговору с Холмсом мисс Гаррисон отказалась покидать спальню. Я не мог постичь цель маневров моего друга, если он не имел в виду разлучить девушку с Фелпсом, который был обрадован укреплением своего здоровья и возможностью действовать, он разделил с нами поздний завтрак в столовой. Однако Холмс заготовил для нас еще более поразительный сюрприз: добравшись с нами до станции и посадив в вагон, он спокойно объявил, что не собирается уезжать из Уокинга.

– Мне нужно прояснить несколько мелких подробностей перед отъездом, – сказал он. – В некотором отношении, мистер Фелпс, ваше отсутствие даже поможет мне. Ватсон, вы меня очень обяжете, если по прибытии в Лондон сразу же отправитесь с нашим другом на Бейкер-стрит и останетесь с ним до моего появления. Очень удачно, что вы старые школьные товарищи, поэтому вам будет о чем поговорить. Мистер Фелпс может занять свободную спальню, а я присоединюсь к вам перед завтраком. Есть поезд, который доставит меня на вокзал Ватерлоо в восемь утра.

– А как же наше расследование в Лондоне? – сокрушенно спросил Фелпс.

– Мы займемся им завтра. Думаю, сейчас мое присутствие здесь будет более полезным.

– Скажите в Брайарбрэ, что я надеюсь вернуться завтра вечером! – крикнул Фелпс, когда состав начал отъезжать от платформы.

– Я вряд ли вернусь в Брайарбрэ, – ответил Холмс и весело помахал вслед уходящему поезду.

По дороге мы с Фелпсом обсудили этот неожиданный поворот событий, но так и не нашли разумного объяснения.

– Полагаю, он хочет выяснить причину вчерашнего взлома… если речь идет о взломщике, – сказал Фелпс. – Лично я не верю, что это был обыкновенный вор.

– Что же вы думаете?

– Вы можете объяснить это нервным расстройством, но я убежден, что вокруг меня разворачивается хитроумная политическая интрига и с какой-то необъяснимой целью заговорщики покушаются на мою жизнь. Понимаю, это звучит высокопарно и даже нелепо, но примите во внимание факты! С какой стати вору взламывать окно спальни без надежды на поживу и почему он приходит с длинным ножом в руке?

– Вы уверены, что это была не обычная воровская отмычка?

– О нет, это был нож. Я видел отчетливо, как блеснуло лезвие.

– Но зачем кому-то понадобилось с такой враждебностью преследовать вас?

– В том-то и вопрос.

– Что ж, если Холмс разделяет ваше мнение, это объясняет его поступок. Если ваша гипотеза верна и если он сможет задержать человека, который угрожал вам вчера ночью, то это будет большой шаг на пути к похитителю морского договора. Нелепо предполагать, что у вас есть сразу два врага, один из которых обкрадывает вас, а другой покушается на вашу жизнь.

– Но Холмс сказал, что он не собирается возвращаться в Брайарбрэ.

– Мы с ним уже довольно давно знакомы, – сказал я. – Если он что-то делает, значит, этому есть веская причина.

После этого наш разговор перешел на другие темы, но у меня выдался утомительный день, а Фелпс был еще слаб после долгой болезни, и тяжкие удары судьбы сделали его нервным и раздражительным. Я тщетно пытался пробудить в нем интерес к Афганистану, к Индии, к общественным проблемам и прочим делам, лишь бы вывести его мысли из наезженной колеи. Он неизменно возвращался к похищенному договору, строил догадки и высказывал предположения, чем занимается Холмс, какие шаги предпринимает лорд Холдхерст и какие новости мы можем узнать завтра утром. На исходе дня его нервное возбуждение приобрело тягостный вид.

– Вы полностью доверяете Холмсу? – спрашивал он.

– Я видел, как он делал замечательные вещи.

– Но ему никогда не приходилось проливать свет на такое темное дело?

– Он решал загадки, где было меньше путеводных нитей, чем в вашем деле.

– Но тогда на кону не стояли такие высокие интересы?

– Это мне неизвестно. Зато я осведомлен о том, что он защищал жизненно важные интересы трех королевских домов Европы[60].

– Но вы хорошо знаете его, Ватсон. Для меня он непостижимый человек, и я не представляю, с какой стороны к нему подступиться. Как вы думаете, он еще надеется на успех?

– Он ничего не сказал.

– Это дурной знак.

– Напротив. Я заметил, что когда Холмс теряет след, он обычно говорит об этом. Зато когда он идет по следу, но еще не вполне уверен, что это правильный путь, он становится особенно молчаливым. Друг мой, мы не поможем делу, если будем терзаться сомнениями. Давайте ложиться спать, а завтра встанем с новыми силами и посмотрим, что нам принесет следующий день.

Наконец я убедил Фелпса последовать моему совету, хотя и понимал, что в нынешнем возбужденном состоянии он едва ли сможет выспаться. Его настроение оказалось заразительным, и я сам ворочался в постели до глубокой ночи, размышляя над этой странной проблемой и придумывая десятки теорий, одну невероятнее другой. Почему Холмс остался в Уокинге? Почему он попросил мисс Гаррисон оставаться в спальне больного в течение всего дня? Почему он постарался утаить от обитателей Брайарбрэ, что собирается остаться рядом с ними? Я ломал голову в попытке найти объяснение всем этим фактам, пока сон наконец не одолел меня.

Проснувшись в семь часов, я сразу же пошел к Фелпсу и увидел его измученным и осунувшимся после бессонной ночи. Первым делом он спросил меня, не приехал ли Холмс.

– Он будет, когда обещал, – ответил я. – Ни минутой раньше или позже.

И я не ошибся: вскоре после восьми утра к дверям подкатила двуколка, из которой вышел наш друг. Мы стояли у окна и видели, что его левая рука забинтована, а лицо очень мрачное и бледное. Он вошел в дом, но поднялся наверх лишь спустя некоторое время.

– Он выглядит как человек, потерпевший поражение, – сказал Фелпс.

Я был вынужден признать, что он прав.

– Должно быть, ключ к этому делу, в конце концов, находится здесь, в городе, – сказал я.

Фелпс застонал.

– Не знаю почему, – сказал он, – но я так надеялся на его возвращение! Что могло с ним случиться? Вчера его рука не была перевязана.

– Вы не ранены, Холмс? – спросил я, когда мой друг вошел в комнату.

– А, это лишь царапина из-за собственной неосторожности, – ответил он, раскланявшись с нами. – Мистер Фелпс, ваше дело – одно из самых темных, которые мне приходилось расследовать.

– Я опасался, что оно покажется вам непосильным.

– Но оно наделило меня чрезвычайно ценным опытом.

– Эта повязка свидетельствует о приключениях, – заметил я. – Вы расскажете нам, что случилось?

– После завтрака, мой дорогой Ватсон. Не забывайте, что с утра я проделал уже тридцать миль по свежему воздуху Суррея. Полагаю, на мое объявление о кебе так никто и не откликнулся? Что ж, не стоит надеяться на постоянное везение.

Стол был накрыт, и только я собрался позвонить, вошла миссис Хадсон с чаем и кофе. Спустя несколько минут она принесла приборы, и мы сели за стол: Холмсу не терпелось поесть, я изнывал от любопытства, а Фелпс пребывал в самом подавленном состоянии.

– Миссис Хадсон на высоте положения, – сказал Холмс, открывая блюдо с курицей и приправой карри. – Ее кулинарное искусство немного ограничено, но, как истинная шотландка, она понимает толк в хорошем завтраке. Что у вас там, Ватсон?

– Яичница с ветчиной, – ответил я.

– Прекрасно! Что предпочитаете, мистер Фелпс: курицу с карри, яичницу или что-нибудь еще?

– Благодарю вас, я ничего не могу есть, – сказал Фелпс.

– Ну-ну! Отведайте блюдо, которое стоит перед вами.

– Спасибо, но я действительно ничего не хочу.

– Ну что ж, – продолжал Холмс с озорным огоньком в глазах. – Тогда надеюсь, вы не откажетесь помочь мне?

Фелпс поднял крышку, вскрикнул от неожиданности и побелел, как тарелка, к которой был прикован его взгляд. В центре тарелки лежал небольшой свиток синевато-серой бумаги. Фелпс схватил его, жадно пробежал глазами и пустился в безумный пляс по комнате, прижимая документ к груди и голося от восторга. Потом он упал в кресло, настолько обессиленный бурным проявлением чувств, что нам пришлось влить в него порцию бренди, чтобы он не потерял сознание.

– Полно вам! Полно! – успокаивающе приговаривал Холмс, похлопывая его по плечу. – С моей стороны было нехорошо преподносить вам такой сюрприз, но Ватсон скажет вам, что иногда я не могу удержаться от драматических жестов.

Фелпс схватил его руку и поцеловал ее.

– Господи, благослови вас! – вскричал он. – Вы спасли мою честь!

– Видите ли, моя честь тоже была поставлена на карту, – сказал Холмс. – Уверяю вас, мне так же ненавистна мысль о провале расследования, как и вам – о невыполненном важном поручении.

Фелпс спрятал драгоценный документ глубоко во внутренний карман пиджака.

– Я не смею больше отвлекать вас от завтрака, но сгораю от желания узнать, как вам удалось заполучить договор и где он находился.

Шерлок Холмс выпил чашку кофе и приступил к яичнице с ветчиной. Потом он встал, закурил трубку и устроился в своем кресле.

– Я расскажу все по порядку, – сказал он. – Попрощавшись с вами на станции, я совершил чудесную прогулку по живописному ландшафту Суррея к замечательной деревушке под названием Рипли, где выпил чаю в гостинице, а также наполнил свою фляжку и положил в карман пакет с бутербродами. Там я оставался до вечера, а потом снова направился в Уокинг и вскоре после захода солнца оказался на дороге перед усадьбой Брайарбрэ. Я подождал, пока дорога не опустеет – по-моему, там в любое время мало прохожих, – и перелез через забор.

– Но ворота, несомненно, были открыты! – выпалил Фелпс.

– Да. Но в таких случаях у меня особые пристрастия. Я выбрал место, где стоят три ели; под этим прикрытием можно перебраться через забор, не оставив ни малейшей возможности увидеть себя со стороны дома. Я опустился на четвереньки в кустах на другой стороне и пополз дальше – о чем свидетельствует печальное состояние моих брюк, – пока не подобрался к зарослям рододендронов прямо напротив окна вашей спальни. Здесь я присел на корточки и стал ждать дальнейшего развития событий.

Портьера в комнате не была опущена, и я видел, как мисс Гаррисон сидит и читает за столом. В четверть одиннадцатого она закрыла книгу, заперла ставни и ушла. Я слышал, как она захлопнула дверь, и был вполне уверен, что она повернула ключ в замке.

– Ключ! – воскликнул Фелпс.

– Да, я попросил мисс Гаррисон, когда она пойдет спать, запереть дверь снаружи и взять ключ с собой. Она точно выполнила мои указания, и нет сомнений, что без ее содействия договор не лежал бы сейчас в кармане вашего пиджака. Итак, она ушла, свет погас, а я продолжал сидеть на корточках за кустом рододендрона.

Ночь выдалась чудесная, и все же мое бдение было очень утомительным. Конечно, напряженное ожидание было сродни чувствам охотника, который лежит у ручья и поджидает крупную дичь. Ждать пришлось долго, Ватсон, почти так же долго, как мы с вами ждали в той смертоносной комнате, когда старались решить загадку «пестрой ленты». Часы в церкви Уокинга отбивали каждую четверть часа, и мне не раз казалось, что они остановились. Наконец около двух часов ночи я вдруг услышал тихий звук отодвигаемого засова и скрежет ключа в замочной скважине. Секунду спустя дверь для прислуги отворилась, и мистер Джозеф Гаррисон вышел на крыльцо, залитое лунным светом.

– Джозеф! – воскликнул Фелпс.

– Он был без шляпы, но носил переброшенный через плечо черный плащ, которым мог моментально прикрыть лицо при любой тревоге. Он прокрался на цыпочках в тени под стеной, а когда приблизился к окну, то просунул в щель между створок нож с длинным лезвием и отодвинул шпингалет. Затем он распахнул окно, сунул нож между ставнями, поднял щеколду и открыл их.

Из своей засады я прекрасно видел, что творится в комнате, и мог следить за каждым его движением. Он зажег две свечи, стоявшие на каминной полке, пересек комнату и завернул угол ковра рядом с входной дверью. Потом он наклонился и поднял квадратный кусок половой доски, какие обычно оставляют для водопроводчиков, чтобы они могли дотянуться до сочленений труб. В данном случае речь шла о Т-образном сочленении главной газовой трубы с ответвлением, ведущим вниз на кухню. Из этого тайника он извлек небольшой бумажный сверток, вставил доску на место, вернул ковер на прежнее место, задул свечи и сошел с подоконника прямо в мои объятия, так как я уже поджидал его у окна.

Наш господин Джозеф оказался гораздо более злобным, чем мне представлялось. Он замахнулся на меня ножом, и мне пришлось дважды врезать ему и порезать костяшки пальцев о его нож, прежде чем я одержал верх. Он сверлил меня кровожадным взглядом из единственного глаза, которым мог видеть после того, как мы закончили, но все же прислушался к голосу рассудка и отдал документ. Тогда я отпустил его, однако утром телеграфировал Форбсу все подробности нашей встречи. Если он окажется достаточно проворным и поймает эту птицу, тем лучше для полиции. Но если – как я обоснованно полагаю – гнездо опустеет еще до его появления, тем лучше для правительства. Мне представляется, что лорду Холдхерсту и мистеру Перси Фелпсу было бы гораздо удобнее, если бы это дело не дошло до уголовного суда.

– Боже мой! – выдохнул наш клиент. – Вы хотите сказать, что в течение всех этих долгих и мучительных десяти недель договор находился со мной в одной комнате?

– Так оно и было.

– А Джозеф! Вор и негодяй!

– Гм! Боюсь, что Джозеф – гораздо более сложный и опасный тип, чем можно судить по его внешности. Судя по тому, что я услышал от него сегодня ночью, он понес большие убытки на биржевых спекуляциях и был готов на все, чтобы поправить свое положение. Будучи законченным эгоистом, он поступился счастьем своей сестры и вашей репутацией, как только представилась удобная возможность.

Перси Фелпс поник в своем кресле.

– У меня голова идет кругом, – пробормотал он. – Вы совершенно ошеломили меня.

– Ваше дело было трудно раскрыть главным образом из-за слишком большого количества улик, – назидательным тоном заметил Холмс. – Важные нити были скрыты под переплетением второстепенных и незначительных. Из всех имеющихся фактов нам пришлось выбирать лишь те, которые мы считали существенными, а потом складывать их воедино и восстанавливать картину событий. Я заподозрил Джозефа еще тогда, когда вы сказали, что в тот вечер собирались ехать домой вместе с ним. Поэтому казалось вполне вероятным, что он, хорошо знавший, где находится ваша комната в министерстве иностранных дел, мог зайти за вами по пути. Когда я услышал, что кто-то пытается проникнуть в спальню, где никто, кроме Джозефа, не мог ничего спрятать (вы сами рассказали, как Джозефа выдворили оттуда, когда вы вернулись домой вместе с доктором), мое подозрение переросло в уверенность – особенно притом, что попытка взлома была предпринята в первую же ночь, когда вы отослали сиделку. Это доказывало, что взломщик был хорошо знаком с вашими домашними делами.

– Как же я был слеп!

– Вот главные факты в том порядке, как мне удалось их выстроить: Джозеф Гаррисон вошел в здание министерства со стороны Чарльз-стрит и, зная дорогу, прошел в вашу комнату сразу же после того, как вы вышли оттуда. Не застав никого на месте, он воспользовался звонком и в то же мгновение заметил договор, лежавший на столе. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что случай отдает ему в руки документ огромной государственной важности. Он сунул договор в карман и немедленно ушел. Как вы помните, прошло несколько минут, прежде чем сонный швейцар обратил ваше внимание на звонок, и этого времени было как раз достаточно, чтобы вор успел скрыться.

Он уехал в Уокинг первым же поездом. Изучив свой трофей и убедившись, что это в самом деле вещь огромной ценности, он спрятал документ, как ему показалось, в самом надежном месте. Через день-другой он собирался забрать договор и отнести во французское посольство или в другое место, где ему могли бы предложить самую высокую цену. Но тут пришла пора вашего внезапного возвращения. Его без предупреждения выставили из комнаты, и начиная с этого времени в ней всегда находились по меньшей мере два человека, мешавших ему забрать свое сокровище. По-видимому, такое положение вещей приводило его в ярость, но в конце концов он решил, что настал его час. Он попытался проникнуть в спальню, однако ваша бессонница расстроила его планы. Наверное, вы помните, что в тот вечер вы не выпили свою обычную микстуру.

– Помню.

– Думаю, он принял меры, чтобы микстура подействовала более эффективно, и вполне полагался на ваше бессознательное состояние. Разумеется, я понимал, что он повторит попытку, как только у него будет возможность сделать это без риска для себя. Ваш отъезд предоставил ему желанную возможность. Чтобы он не опередил нас, я на целый день оставил в комнате мисс Гаррисон. Потом, внушив ему мысль, что путь открыт, я встал на страже, о чем недавно рассказал вам. Я уже знал, что документ находится где-то в комнате, но не имел никакого желания вскрывать всю обшивку и плинтусы, занимаясь поисками. Я позволил вору самому забрать документ из тайника и тем самым избавил себя от множества хлопот. Остались ли еще какие-то неясности?

– Почему он в первый раз полез в окно, когда мог войти через дверь? – спросил я.

– Для того чтобы дойти до двери, ему нужно было миновать семь спален. С другой стороны, он без труда мог выйти на газон. Что-нибудь еще?

– Но вы все же не думаете, что у него были кровожадные намерения? – спросил Фелпс. – Нож ему понадобился только как инструмент.

– Возможно, – пожав плечами, ответил Холмс. – С уверенностью можно утверждать лишь одно: мистер Джозеф Гаррисон – это джентльмен, на чье милосердие я не стал бы полагаться ни при каких обстоятельствах.