Как-то летним вечером через несколько месяцев после моей женитьбы я сидел у камина, курил последнюю трубку и клевал носом над раскрытой книгой, утомленный до изнеможения после дневных трудов. Моя жена уже поднялась, а щелчок ключа в двери прихожей говорил о том, что слуги тоже удалились на покой. Я поднялся с кресла и начал было выбивать пепел из трубки, но тут в дверь вдруг позвонили.

Я посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать. Гость не мог пожаловать в такой поздний час; значит, меня вызывают к пациенту и, возможно, придется всю ночь провести на ногах. С недовольной гримасой я вышел в прихожую и открыл дверь. К моему изумлению, на крыльце стоял Шерлок Холмс.

– Ах, Ватсон, – сказал он. – Я надеялся, что вы еще не легли спать.

– Заходите, дорогой друг, прошу вас.

– Вы удивлены, и это понятно. Но надеюсь, при виде меня вам стало легче? Гм! Вы по-прежнему курите смесь «Аркадия», как и в холостяцкие времена! Этот пушистый пепел на вашем пиджаке ни с чем нельзя перепутать. Сразу видно, что вы привыкли носить военный мундир, Ватсон. Вы никогда не сойдете за чистокровного штатского, пока не оставите привычку носить носовой платок за обшлагом рукава[43]. Не могли бы вы приютить меня на ночь?

– С удовольствием.

– Вы говорили, что у вас есть комната для одного гостя; судя по вешалке для шляп, вы сейчас не имеете других постояльцев.

– Буду рад, если вы останетесь.

– Спасибо. Тогда я повешу шляпу на свободный крючок. Печально видеть, что у вас дома недавно побывал британский рабочий. Это дурной знак. Надеюсь, с канализацией все в порядке?

– Это газ.

– Ага! Две отметины от гвоздей на подметке его башмака остались на вашем линолеуме – как раз там, где на них падает свет лампы. Нет, спасибо, я поужинал в Ватерлоо, но с удовольствием выкурю с вами трубочку.

Я вручил Холмсу свой кисет. Он уселся напротив меня и некоторое время курил в молчании. Я хорошо понимал, что ничего, кроме важного дела, не привело бы его ко мне в такой час, и терпеливо ждал разъяснений.

– Вижу, работа сейчас отнимает у вас много времени, – заметил он, смерив меня проницательным взглядом.

– Да, день выдался суматошный, – ответил я и добавил: – Возможно, вы сочтете меня простофилей, но я действительно не понимаю, как вы до этого додумались.

Холмс издал довольный смешок.

– У меня есть преимущество, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – Я знаком с вашими привычками. Когда у вас короткий обход, вы возвращаетесь домой пешком, а когда пациентов много, вы берете двуколку. Ваши ботинки, хотя и поношенные, совсем не грязные, поэтому я не сомневаюсь, что сейчас вы достаточно заняты, чтобы ездить в экипаже.

– Превосходно! – воскликнул я.

– Элементарно, – ответил он. – Это один из тех случаев, когда логика может произвести впечатление на собеседника, упустившего из виду незначительное обстоятельство, на котором основан ход его рассуждений. То же самое, мой друг, можно сказать о некоторых ваших литературных зарисовках, довольно поверхностных в силу того, что вы умалчиваете о некоторых вещах, предпочитая не делиться ими с читателями. Теперь я нахожусь в положении этих читателей, поскольку держу в руках несколько нитей одного из самых странных дел, когда-либо занимавших человеческий ум. Однако мне еще не хватает одной-двух нитей, необходимых для подтверждения моей теории. Но я найду их, Ватсон, обязательно найду!

Глаза Холмса заблестели, а на впалых щеках заиграло слабое подобие румянца. На какое-то мгновение передо мною поднялся занавес, обычно скрывавший движения его напряженной и страстной натуры, но это продолжалось недолго. В следующий момент его лицо снова приобрело бесстрастное выражение, как у индейца, которое заставляло иногих считать его скорее машиной, чем человеком.

– В этой проблеме есть интересные особенности, – продолжал он. – Можно даже сказать, исключительно интересные. Я уже провел предварительное расследование и думаю, дело скоро будет раскрыто. Если бы вы составили мне компанию на последнем этапе, то оказали бы мне большую услугу.

– Буду рад помочь.

– Вы можете завтра отправиться в Олдершот?

– Не сомневаюсь, что Джексон согласится временно заняться моими пациентами.

– Отлично. Я хочу выехать в десять минут двенадцатого с вокзала Ватерлоо.

– У меня будет достаточно времени, чтобы уладить свои дела.

– Тогда, если вас не слишком клонит ко сну, я вкратце расскажу о случившемся и о том, что остается сделать.

– Я клевал носом перед вашим приходом, но теперь вполне проснулся.

– По возможности я постараюсь сократить свой рассказ, не упуская важных подробностей. Возможно, вы даже читали об этом происшествии в газетах. Речь идет о предполагаемом убийстве полковника Барклая из полка Королевских Мюнстерцев, который сейчас расквартирован в Олдершоте.

– Я ничего об этом не слышал.

– Оно еще не получило широкой огласки, если не считать местных газет. С тех пор прошло лишь два дня. В целом факты таковы.

Как известно, Королевские Мюнстерцы – один из самых прославленных ирландских полков британской армии. Они проявили чудеса отваги во время Крымской войны и Сипайского мятежа и с тех пор отличались во всех боевых действиях. До понедельника полком командовал бравый ветеран Джеймс Барклай, который начал службу рядовым, получил офицерский чин за храбрость во время Мятежа[44] и в конце концов стал командиром полка, где когда-то носил мушкет в общем строю.

Полковник Барклай женился еще в то время, когда был сержантом. Его жена, в девичестве Нэнси Девой, была дочерью отставного сержанта-знаменщика, служившего в том же полку. Нетрудно представить, что в офицерском кругу молодую пару ожидал не слишком теплый прием. Впрочем, они быстро приспособились к новой обстановке, и миссис Барклай, насколько я понимаю, так же хорошо ладила с полковыми дамами, как и ее муж – со своими собратьями-офицерами. Могу добавить, что она была чрезвычайно хороша собой и даже сейчас, спустя много лет, сохраняет печать былой красоты.

Судя по всему, семейная жизнь полковника Барклая была счастливой. Майор Мэрфи, которому я обязан большей частью этих сведений, заверяет меня, что ни разу не слышал о размолвках между супругами. В целом он считает, что Барклай был больше привязан к своей жене, чем она к нему. Полковник не находил себе места, если расставался с ней хотя бы на один день. С другой стороны, она не позволяла себе открытых проявлений нежности, хотя и хранила верность мужу. В полку их считали образцовой парой. В их отношениях не было абсолютно ничего, что могло бы подготовить сослуживцев к грядущей трагедии.

У самого полковника Барклая был весьма своеобразный характер. В нормальном настроении он был добродушным и общительным воякой, но иногда проявлял склонность к насилию и мстительности, хотя эта сторона его натуры никогда не раскрывалась в отношениях с женой. Другой особенностью, отмеченной майором Мэрфи и тремя из пяти других офицеров, с которыми я разговаривал, было необычное уныние, порой овладевавшее им. По словам майора, когда полковник присоединялся к застольному веселью в офицерской столовой, улыбка часто вдруг пропадала с его губ, как будто стертая невидимой рукой. Когда на него находило такое настроение, он целыми днями пребывал в глубочайшей меланхолии. Это, а также некоторая суеверность были единственными странными чертами его характера, на которые обратили внимание его коллеги. Он не любил оставаться в одиночестве, особенно после наступления темноты. Такая ребяческая боязливость в его натуре, мужественной во всех остальных отношениях, была причиной всевозможных догадок и толкований.

Первый батальон Королевских Мюнстерцев (старый Сто семнадцатый полк) уже несколько лет расквартирован в Олдершоте. Женатые офицеры не живут в казармах, а полковник все это время проживал на вилле Лэчайн[45] примерно в полумиле от северного лагеря. Дом стоит в саду, но западная сторона находится не более чем в тридцати ярдах от дороги. Из прислуги там есть только кучер, горничная и кухарка. Вместе с хозяином и хозяйкой они были единственными обитателями виллы, потому что супруги не имели детей, а гости у них останавливались редко.

Теперь я расскажу о событиях на вилле между девятью и десятью вечера в этот понедельник. Миссис Барклай, как выяснилось, была католичкой и принимала деятельное участие в учреждении общества Сент-Джорджа, организованного при содействии церкви на Уотт-стрит с целью раздачи поношенной одежды для бедняков. В тот вечер в восемь часов должно было состояться собрание общества, и миссис Барклай торопилась с ужином, чтобы не опоздать. Когда она выходила из дома, кучер слышал, как она обменялась несколькими фразами со своим мужем и заверила его, что не задержится надолго. Потом она зашла к молодой мисс Моррисон, жившей на соседней вилле, и они отправились на собрание. Оно продолжалось сорок минут; в четверть десятого миссис Барклай вернулась домой, расставшись по дороге с мисс Моррисон у дверей ее дома.

Двустворчатое раздвижное окно в малой гостиной виллы Лэчайн выходит на газон шириной примерно в тридцать ярдов, отделенный от дороги низкой стеной с железной оградой наверху. После своего возвращения миссис Барклай прошла в эту комнату. Шторы были подняты, так как комнатой редко пользовались по вечерам, но миссис Барклай сама зажгла лампу, а потом позвонила горничной Джейн Стюарт и попросила принести ей чашку чая, что было совсем не в ее привычках. Полковник сидел в столовой, но когда он узнал, что его жена вернулась, то присоединился к ней. Кучер видел, как он миновал прихожую и вошел в комнату. С тех пор его больше не видели живым.

Чай принесли через десять минут, но когда горничная подошла к двери, она с удивлением услышала ожесточенную перебранку между хозяином и хозяйкой. На стук никто не откликнулся; тогда она повернула ручку и обнаружила, что дверь заперта изнутри. Естественно, она поделилась этой новостью с кухаркой, и женщины вместе с кучером вернулись в прихожую, где стали слушать продолжение ссоры. Они сходятся на том, что слышали лишь два голоса: Барклая и его жены. Голос полковника был приглушенным и отрывистым, так что слушатели ничего не смогли разобрать. С другой стороны, его жена сильно гневалась, и, когда она повысила голос, ее было хорошо слышно. «Вы трус! – снова и снова повторяла она. – Что теперь можно поделать? Верните мне мою жизнь! Я никогда больше не захочу дышать одним воздухом с вами. Вы трус, трус!» Внезапно ее речь была прервана ужасным мужским криком; потом раздался грохот, сопровождаемый пронзительным женским воплем. Уверенный в том, что произошла какая-то трагедия, кучер навалился на дверь и попробовал выбить ее, в то время как изнутри доносились новые крики. Он так и не смог пробиться в комнату, а служанки оцепенели от страха и не могли оказать ему никакой помощи. Тут его осенило. Он выбежал через дверь прихожей, обогнул дом и оказался на газоне, куда выходит большое двустворчатое окно. Одна створка была открыта – насколько я понимаю, это вполне обычно в летнее время, – и он без труда проник в комнату. Хозяйка перестала кричать и без чувств лежала на кушетке, а рядом в луже собственной крови распростерся несчастный полковник с ногами, задранными на подлокотник кресла, и головой у края каминной решетки.

Когда кучер убедился, что хозяину уже ничем не поможешь, то, естественно, он сначала попытался открыть дверь, но столкнулся с неожиданным затруднением. Ключа не было в замочной скважине, а поиски в комнате ни к чему не привели. Поэтому он снова вышел через окно и вернулся вместе с врачом и полисменом. Хозяйку, на которую падало сильнейшее подозрение, отнесли в ее комнату. Она так и не пришла в себя. Потом тело полковника положили на кушетку и провели подробный осмотр места трагедии.

На затылке злосчастного ветерана обнаружили рваную рану длиной около двух дюймов, очевидно нанесенную сильным ударом какого-то тупого предмета. Нетрудно было догадаться, что это за предмет. На полу рядом с телом валялась необычного вида дубинка из твердого дерева с костяной ручкой. Полковник имел богатую коллекцию оружия из разных стран, где ему приходилось сражаться, и в полиции пришли к выводу, что эта дубинка была одним из его трофеев. Слуги утверждают, что раньше не видели ее, но в доме много всяких диковин, и они могли проглядеть одну из них. Полицейские больше не нашли в комнате ничего важного, зато столкнулись с необъяснимым фактом: пропавший ключ так и не нашли ни у миссис Барклай, ни на теле убитого, ни где-либо в комнате. В конце концов дверь вскрыл слесарь из Олдершота.

Таково было положение вещей, Ватсон, когда во вторник утром я по просьбе майора Мэрфи отправился в Олдершот, чтобы оказать содействие полиции. Думаю, вы согласитесь, что проблема интересная, но, судя по дальнейшим наблюдениям, я пришел к выводу, что она на самом деле гораздо необычнее, чем кажется на первый взгляд.

Перед осмотром комнаты я опросил слуг, но получил от них лишь уже известные сведения. Одну любопытную подробность вспомнила горничная Джейн Стюарт. Как я уже говорил, когда она услышала шум ссоры, то ушла и вернулась с остальными слугами. По ее словам, в первый раз, когда она была одна, голоса хозяина и хозяйки звучали так тихо, что она почти ничего не слышала, и догадалась о размолвке скорее по тону, чем по словам. Когда я нажал на нее она вспомнила, что дважды слышала, как хозяйка произнесла имя Давид. Это чрезвычайно важно, так как направляет нас к причине внезапной ссоры. Напомню, что полковника звали Джеймсом.

Одна деталь этой трагедии произвела глубокое впечатление на слуг и полицейских. Лицо полковника было искажено до неузнаваемости. По их словам, на его лице застыло самое жуткое выражение страха, какое только можно представить. Женщины даже падали в обморок при виде этого зрелища. Было совершенно ясно, что полковник предвидел свою участь, и это привело его в неописуемый ужас. Это хорошо согласовалось с полицейской версией, особенно если полковник видел, как жена наносит ему смертельный удар. То обстоятельство, что рана находилась на затылке, не имело решающего значения; возможно, полковник попытался увернуться, но не успел. Его жена не могла ничего объяснить, так как временно впала в беспамятство из-за острого приступа нервной горячки.

В полиции я узнал, что мисс Моррисон, которая выходила в тот вечер вместе с миссис Барклай, заявила о том, что не знает о причине плохого настроения своей спутницы.

Собрав эти факты, Ватсон, я выкурил несколько трубок, пока старался отделить зерна от плевел. Безусловно, самым важным и необычным обстоятельством было исчезновение дверного ключа. Тщательные поиски в комнате оказались безрезультатными, значит, кто-то должен был забрать ключ. Ясно, что ни полковник, ни его жена не могли этого сделать. Следовательно, в комнате побывал третий человек, который мог проникнуть туда только через окно. Я пришел к заключению, что внимательный осмотр комнаты и газона может выявить следы этого загадочного незнакомца. Вы знакомы с моими методами, Ватсон. Я применил их все и в конце концов обнаружил следы, но не совсем такие, какие ожидал найти. В комнате действительно побывал мужчина, который пересек газон со стороны дороги. Мне удалось найти пять четких отпечатков его обуви: один на самой дороге, где он перелезал через низкую ограду, два на газоне и еще два слабых следа на мореных досках у окна, где он вошел в комнату. Судя по всему, он бежал по газону, потому что носки отпечатались гораздо глубже каблуков. Но меня удивил не сам человек, а его спутник.

– Спутник?

Холмс достал из кармана большой лист папиросной бумаги и аккуратно развернул его на колене.

– Что вы скажете об этом? – спросил он.

Бумага была покрыта отпечатками следов какого-то мелкого животного с пятью подушечками и отметинами от длинных когтей; сами следы были не больше десертной ложки.

– Это собака, – предположил я.

– Вы когда-нибудь слышали о собаке, лазающей по занавескам? Я нашел там четкие следы этого существа.

– Может быть, обезьяна?

– Эти следы не принадлежат обезьяне.

– Кто же тогда?

– Не кошка, не собака, не обезьяна, не любое другое знакомое нам существо. Я попытался воссоздать его размеры по следам. Вот четыре отпечатка, где животное стояло неподвижно. Как видите, расстояние от передней до задней лапы составляет не менее пятнадцати дюймов. Добавьте к этому длину шеи и головы, и вы получите существо длиной не менее двух футов или больше, если у него есть хвост. Теперь обратите внимание на другой расчет. Животное двигалось, поэтому у нас есть длина его шага, который не превышает трех дюймов. Это указывает на длинное туловище с очень короткими лапами. К сожалению, этот зверь не позаботился оставить после себя хотя бы один волосок, но его общий вид должен соответствовать моему описанию. Кроме того, он плотоядный.

– Как вы догадались?

– Он полез наверх по занавеске. У окна висит клетка с канарейкой; судя по всему, он хотел добраться до нее.

– Что же это за зверь?

– Если бы я знал, то сделал бы большой шаг к раскрытию этого дела. В целом можно сказать, что он принадлежит к семейству ласок и горностаев, однако крупнее любого из тех, которых мне приходилось видеть.

– Но какое он имел отношение к преступлению?

– Это тоже пока остается неясным. Но, как видите, мы многое узнали. Нам известно, что на дороге стоял мужчина, наблюдавший за супружеской ссорой в освещенной комнате с поднятыми шторами. Нам также известно, что он перебежал через газон, проник в комнату в сопровождении неизвестного животного и либо ударил полковника, либо – что не менее вероятно – полковник упал от страха и неожиданности при виде его и ударился затылком об угол каминной решетки. Наконец, у нас есть любопытный факт: когда незнакомец ушел, он зачем-то унес с собой ключ.

– Ваши открытия оставляют больше вопросов, чем ответов, – заметил я.

– Совершенно верно. Они, несомненно, показывают, что дело гораздо сложнее, чем мне сначала представлялось. Я обдумал его и пришел к выводу, что должен подойти к нему с другой стороны. Но право же, Ватсон, я мешаю вам спать. С таким же успехом я могу рассказать обо всем завтра по пути в Олдершот.

– Спасибо за заботу, но вы уже зашли слишком далеко, чтобы остановиться на полуслове.

– Ясно, что, когда миссис Барклай ушла из дома в половине восьмого, она еще находилась в хороших отношениях со своим мужем. Как я упоминал, она никогда не была склонна к показной нежности, но кучер слышал, как она дружелюбно болтала с полковником. Также ясно, что по возвращении она немедленно ушла в комнату, где менее всего рассчитывала встретиться с мужем, распорядилась принести чаю, словно была чем-то сильно взволнована, и наконец, когда муж пришел к ней, обрушилась на него с гневными упреками. Между половиной восьмого и девятью вечера произошло некое событие, совершенно изменившее ее чувства к нему. Однако мисс Моррисон находилась вместе с ней в течение всего этого времени. Было понятно, что ей что-то известно, хотя она и отрицает это.

Сначала я предположил, что между этой молодой дамой и пожилым полковником существовала некая связь, в которой он признался своей жене. Это объясняет гнев миссис Барклай, а также нежелание девушки в чем-либо признаваться. В некотором смысле это согласуется и с большей частью подслушанного разговора. Но она упоминала о каком-то Давиде, и кроме того, полковник был известен своей привязанностью к жене, не говоря уже о трагическом вторжении другого мужчины, которое, разумеется, могло не иметь никакого отношения к предыдущим событиям. Нелегко было выбрать верное направление, но в целом я склонялся к тому, чтобы отвергнуть предположение о тайной связи между полковником и мисс Моррисон. Вместе с тем во мне крепло убеждение, что девушка знает причину внезапной неприязни миссис Барклай к своему мужу. Поэтому я выбрал самый очевидный путь и нанес визит мисс Моррисон с целью объяснить, что сокрытие фактов не приведет к добру, и если дело не прояснится, то ее подруга миссис Барклай может оказаться на скамье подсудимых по тяжкому обвинению.

Мисс Моррисон оказалась маленьким воздушным существом с робкими глазами и белокурыми волосами, но я обнаружил, что она вовсе не лишена проницательности и здравого смысла. Выслушав меня, она некоторое время сидела в раздумье, а потом повернулась ко мне с решительным видом и сделала следующее примечательное заявление, которое я приведу в сокращенном виде, чтобы не утомлять вас подробностями.

«Я обещала подруге, что ничего не скажу об этом, а обещания надо держать, – сказала она. – Но если я действительно могу помочь ей, когда против нее выдвинуто такое серьезное обвинение, а сама она, бедняжка, не может говорить из-за болезни, то, наверное, я могу считать себя свободной от обещания. Я расскажу вам, что произошло вечером в понедельник.

Мы возвращались с собрания благотворительного общества на Уотт-стрит примерно без четверти девять. По пути нам нужно было пройти по тихой улочке Хадсон-стрит. Там есть только один фонарь по левой стороне, и, когда мы подходили к нему, я увидела сильно сгорбленного мужчину с чем-то вроде коробки на ремне через плечо, идущего навстречу. Он казался калекой, потому что держал голову низко опущенной и почти не разгибал колени при ходьбе. Когда мы проходили мимо, он поднял голову, чтобы взглянуть на нас в круге света от фонаря. Тут он остановился и воскликнул жутким голосом: «Боже мой, это же Нэнси!» Миссис Барклай побелела как полотно и могла бы упасть, если бы этот страшный горбун не подхватил ее. Я уже собиралась позвать полицию, но она, к моему удивлению, вполне мирно обратилась к нему.

«Я уже тридцать лет считаю тебя мертвым, Генри», – сказала она дрожащим голосом.

«Я и был мертвым», – ответил он таким тоном, от которого мороз подирал по коже. У него было очень смуглое лицо, все сморщенное и перекошенное, как печеное яблоко, волосы и бакенбарды посеребрила седина, а сверкающие глаза снятся мне по ночам.

«Пройди немного вперед, дорогая, – попросила миссис Барклай. – Я хочу поговорить с этим человеком. Тебе нечего бояться».

Она пыталась напустить на себя уверенный вид, но по-прежнему была смертельно-бледной, а ее губы дрожали. Я выполнила ее просьбу, и они несколько минут разговаривали друг с другом. Потом она подошла ко мне с горящими глазами, и я увидела, как несчастный калека стоит возле фонаря и потрясает кулаками в воздухе, словно в приступе ярости. До самого дома она молчала, а потом взяла меня за руку и попросила никому не говорить об этой встрече.

«Это мой старый знакомый, которому не посчастливилось в жизни», – сказала она.

Когда я обещала, что буду молчать, она поцеловала меня, и с тех пор мы не виделись. Теперь я рассказала вам всю правду, а если я раньше скрыла ее от полиции, то лишь потому, что не знала, в какой опасности находится моя дорогая подруга. Теперь я вижу, что если все станет известно, это пойдет ей на пользу».

Вот что я услышал от нее, Ватсон. Нетрудно понять, что для меня это было подобно лучу света в непроглядной ночи. Все, что до тех пор распадалось на отдельные части, заняло надлежащие места, и я уже смутно представлял последовательность событий. Моим следующим шагом были поиски человека, который произвел такое сильное впечатление на миссис Барклай. Если он все еще находился в Олдершоте, это было нетрудным делом. Там живет не так уж много гражданских, а калека явно должен привлекать к себе внимание. Я потратил день на поиски и вечером – сегодня вечером, Ватсон, – наконец нашел его. Его зовут Генри Вуд, и он живет в съемной квартире на той самой улице, где дамы встретили его. Он там всего лишь пять дней. Прикинувшись сотрудником регистрационной службы, я поговорил с его квартирной хозяйкой и выяснил чрезвычайно интересные подробности. По профессии он фокусник – обходит по вечерам местные таверны и дает небольшие представления в каждом месте. Он носит с собой в коробке какого-то зверька, который до дрожи пугает квартирную хозяйку, потому что она никогда не видела подобных существ. По ее словам, он использует это животное в некоторых своих трюках. Вот что она рассказала мне и добавила, что удивляется, как такой калека вообще живет на свете. Иногда он говорит на непонятном языке, а прошлые две ночи она слышала, как он стонет и плачет в своей спальне. Он заплатил хозяйке как положено, но одна монета показалась ей фальшивой. Она показала мне монету, Ватсон. Это была индийская рупия.

Теперь, мой дорогой друг, вы точно знаете, как обстоят дела и почему вы мне нужны. Совершенно ясно, что после того, как женщины расстались с этим человеком, он последовал за ними на расстоянии, видел ссору между мужем и женой через окно, потом ворвался в комнату, а существо, которое он нес в коробке, каким-то образом оказалось на свободе. Все это вполне очевидно, но он единственный человек на свете, который может рассказать нам, что именно произошло в этой комнате.

– Вы намерены допросить его?

– Вот именно, в присутствии свидетеля.

– И я тот самый свидетель?

– С вашего любезного разрешения. Если он все расскажет нам, очень хорошо. Если он откажется, нам не останется ничего иного, кроме обращения за ордером на его арест.

– Откуда вы знаете, что он будет там, когда мы вернемся?

– Можете быть уверены, что я предпринял меры предосторожности. Один из моих мальчишек с Бейкер-стрит несет стражу возле его дома и готов пристать к нему как репей, куда бы он ни пошел. Завтра мы найдем его на Хадсон-стрит, а между тем я сам совершу преступление, Ватсон, если буду и дальше мешать вам спать.

В полдень мы оказались на сцене трагедии и сразу же отправились на Хадсон-стрит. Несмотря на способность Шерлока Холмса скрывать свои чувства, я без труда замечал, что он находится в состоянии тщательно подавляемого возбуждения, да и сам я испытывал приятное чувство наполовину спортивного, наполовину интеллектуального азарта, неизменно приходящее ко мне, когда я участвую в расследованиях моего друга.

– Это здесь, – сказал он, когда мы свернули на короткую улицу с двумя рядами простых двухэтажных кирпичных домов. – Ага, вот и Симпсон с докладом.

– Все в порядке, мистер Холмс, он у себя! – крикнул маленький уличный мальчишка, подбежавший к нам.

– Прекрасно, Симпсон, – сказал Холмс, потрепав его по волосам. – Пошли, Ватсон, вот этот дом.

Он передал свою визитную карточку с сообщением, что пришел по важному делу, и минуту спустя мы оказались лицом к лицу с человеком, ради которого приехали сюда. Несмотря на теплую погоду, он сидел у камина, и в маленькой комнате было жарко как в печке. Его скорченная, неуклюжая поза на стуле создавала неописуемое впечатление уродства, но хотя лицо, которое он повернул к нам, было изможденным и загорелым почти до черноты, когда-то оно, должно быть, отличалось замечательной красотой. Он подозрительно посмотрел на нас желтоватыми, словно от разлития желчи, глазами и махнул рукой в сторону двух стульев, не вставая и не говоря ни слова.

– Насколько я понимаю, вы мистер Генри Вуд, недавно приехавший из Индии, – приветливо сказал Холмс. – Я пришел обсудить дело о смерти полковника Барклая.

– Откуда мне знать об этом?

– Это я и хотел выяснить. Наверное, вам известно, что если дело не прояснится, то миссис Барклай, ваша старая знакомая, скорее всего, будет привлечена к суду за убийство.

Горбун резко дернулся, как от пощечины.

– Не знаю, кто вы такой и как вам удалось узнать то, что вы знаете, но вы клянетесь, что это правда? – крикнул он.

– Полицейские ждут лишь, чтобы она пришла в себя, чтобы арестовать ее.

– Боже мой! Вы сами из полиции?

– Нет.

– Тогда какое вам до этого дело?

– Каждый человек должен прилагать силы, чтобы свершилось правосудие.

– Даю вам слово, что она невиновна.

– Тогда вина лежит на вас.

– Нет, я тоже невиновен.

– Кто же тогда убил полковника Джеймса Барклая?

– Это была рука Провидения. Но имейте в виду, что если бы я сам вышиб ему мозги, как собирался сделать, он бы всего лишь получил по заслугам. Если бы собственная больная совесть не сразила его, вполне возможно, я бы взял этот грех на душу. Вы хотите, чтобы я рассказал вам свою историю? Почему бы и нет? Мне нечего стыдиться.

Дело было так, сэр. Вы видите, что спина у меня горбатая, как у верблюда, а ребра все перекошены, но было время, когда капрал Генри Вуд считался первым красавцем в Сто семнадцатом пехотном полку. Мы стояли лагерем в Индии, в местечке по названием Бхарти. Барклай, который умер позавчера, служил сержантом в моей роте, а первой красоткой полка и самой чудесной девушкой, которую когда-либо видел свет, была Нэнси Девой, дочь отставного сержанта-знаменщика. Двое мужчин любили ее, а она полюбила одного из них. Вы улыбнетесь, глядя на несчастного калеку перед камином, если я скажу, что приглянулся ей за свою красоту.

Хотя я завоевал сердце Нэнси, ее отец был намерен выдать ее замуж за Барклая. Я был легкомысленным и неусидчивым парнем, а он имел образование и уже был намечен к производству в офицерский чин. Девушка оставалась верна мне, и казалось, что я добьюсь своего, но тут вспыхнул Мятеж, и страна погрузилась в ад кромешный.

Мы оказались отрезанными в Бхарти – целый полк с половиной артиллерийской батареи, ротой сикхов и множеством женщин и гражданских. Нас окружали десять тысяч мятежников, озлобленных, как свора терьеров вокруг клетки с крысой. На вторую неделю у нас закончилась вода и встал вопрос, как мы сможем связаться с колонной генерала Нейла[46], которая отступала в глубь страны. Это был наш единственный шанс, потому что мы не могли надеяться на прорыв со всеми женщинами и детьми. Я вызвался добровольцем, чтобы предупредить генерала Нейла о нашем отчаянном положении. Мое предложение было принято, и я обсудил его с сержантом Барклаем, который считался лучшим знатоком тамошних мест и начертил маршрут для моего проникновения через боевые порядки мятежников. В десять вечера я отправился в путь. Предстояло спасти тысячи жизней, но я думал лишь об одной из них, когда перелез через стену той ночью.

Мой путь проходил по высохшему речному руслу, которое, как мы надеялись, скроет меня от дозорных противника. Но как только я прополз за первый поворот, то столкнулся с шестью мятежниками, поджидавшими меня в темноте. В следующее мгновение меня оглушили и скрутили по рукам и ногам. Но настоящий удар был нанесен мне в сердце, а не в голову. Когда я пришел в себя и прислушался к их разговору, то понял, что мой товарищ – тот самый человек, который организовал мой маршрут, – предал меня через туземного слугу, который известил противника о моем приближении.

Не стоит задерживаться на этой части моего рассказа. Теперь вы знаете, на что был способен Джеймс Барклай. Генерал Нейл снял осаду с Бхарти на следующий день, но мятежники забрали меня в свое логово, и прошло много лет, прежде чем я снова увидел лицо белого человека. Меня пытали, я попытался сбежать, потом меня поймали и снова пытали. Вы сами можете видеть, что со мной сделали. Некоторые мятежники бежали в Непал и захватили меня с собой; так я оказался в горах за Дарджелингом. Местные горцы перебили бунтовщиков, и я на какое-то время стал их рабом, пока не сбежал. Но вместо того, чтобы отправиться на юг, я пошел на север, пока не оказался среди афганцев. Там я скитался еще много лет и наконец вернулся в Пенджаб, где зарабатывал на жизнь фокусами, которым научился от них. Что толку было мне, жалкому калеке, возвращаться в Англию или давать о себе знать своим старым товарищам? Даже жажда возмездия не вынудила меня сделать это. Я предпочитал, чтобы Нэнси и мои друзья думали, что Гарри Вуд умер с прямой спиной, а не видели его живым и ковыляющим с клюкой, как шимпанзе. Они не сомневались в моей смерти, и я не собирался развеивать их сомнения. Я слышал, что Барклай женился на Нэнси и быстро пошел на повышение в нашем полку, но даже это не заставило меня говорить.

Но когда человек стареет, он начинает тосковать по родине. Долгие годы мне снились зеленые поля и живые изгороди Англии, и наконец я решил увидеть их перед смертью. Я накопил достаточно денег и приехал сюда, где живут солдаты, потому что знаю их привычки, могу развлекать их и зарабатывать себе на пропитание.

– Ваш рассказ очень интересен, – сказал Холмс. – Я уже слышал о вашей встрече с миссис Барклай и о том, что вы узнали друг друга. Потом, насколько я понимаю, вы последовали за ней до ее дома и наблюдали через окно за ее ссорой с мужем, когда она бросила ему в лицо обвинение в подлом поступке. Чувства захлестнули вас, и вы побежали через газон и ворвались в комнату.

– Так оно и было, сэр. Когда он увидел меня, его лицо исказилось, и он рухнул, ударившись головой о каминную решетку. Но он был мертв еще до того, как упал. Я прочитал смерть на его лице так же ясно, как могу прочитать вон ту надпись над камином. Сам мой вид был для него как пуля, поразившая его черное сердце.

– Что было потом?

– Потом Нэнси упала без чувств, и я подхватил ключ, выпавший у нее из рук, с намерением отпереть дверь и позвать на помощь. Но тут мне пришло в голову оставить все как есть и поскорее уйти, потому что дело могло обернуться против меня и в любом случае мой секрет будет раскрыт, если меня заберут в полицию. Второпях я сунул ключ в карман и выронил палку, пока гонялся за Тедди, который полез вверх по занавеске. Когда я спрятал его в ящик, из которого он улизнул, то со всех ног бросился вон оттуда.

– Кто такой Тедди? – спросил Холмс.

Горбун наклонился и поднял переднюю стенку деревянной коробки, стоявшей в углу комнаты. В следующее мгновение оттуда выскользнуло изумительное рыжевато-коричневое существо, гибкое и тонкое, с ногами горностая, узким длинным носом и самыми замечательными красными глазами, которые я когда-либо видел у животного.

– Это мангуст! – воскликнул я.

– Да, некоторые называют их мангустами, а другие ихневмонами, – отозвался горбун. – Я называю их ловцами змей, и Тедди поразительно быстро расправляется с кобрами. У меня здесь есть одна кобра без клыков; Тедди каждый день ловит ее для развлечения солдат в таверне. Хотите узнать что-нибудь еще, сэр?

– Возможно, нам придется снова обратиться к вам, если миссис Барклай окажется в беде.

– Разумеется, тогда я готов дать показания.

– Если же все обойдется, не стоит поднимать скандал вокруг покойника, какими бы грязными ни были его дела при жизни. По крайней мере, вы можете найти удовлетворение в том, что он целых тридцать лет мучился угрызениями совести за своей гнусный поступок. Ага, вон идет майор Мэрфи по той стороне улицы. До свидания, Вуд. Хочу узнать, есть ли новости со вчерашнего дня.

Мы успели догнать майора, прежде чем он свернул за угол.

– А, Холмс, – сказал он. – Полагаю, вы слышали, что этот переполох закончился ничем?

– Что произошло?

– Следствие почти закончено. Медицинское обследование убедительно доказало, что смерть наступила от апоплексического удара. Как видите, в конце концов дело оказалось довольно простым.

– Да уж, очень простым, – с улыбкой сказал Холмс. – Пошли, Ватсон. Думаю, мы больше не нужны в Олдершоте.

– Еще один вопрос, – сказал я по дороге на станцию. – Если мужа звали Джеймсом, а этого человека зовут Генри, что означают слова про Давида?

– Дорогой Ватсон, если бы я был идеальным мыслителем, которого вы так любите изображать, одно это имя должно было раскрыть мне суть дела. Оно было упомянуто как упрек.

– Упрек?

– Да. Как известно, Давид иногда сбивался с пути и однажды поступил примерно так же, как и сержант Джеймс Барклай. Помните то дельце с Урией и Вирсавией? Боюсь, я несколько подзабыл Библию, но если не ошибаюсь, вы найдете эту историю в Первой или Второй книге Царств [47].[48]