Философ сказал: «Я передаю старину, а не сочиняю; верю в старину и люблю ее, и позволяю себе сравнивать себя с моим старым Лао-пыном».
Философ сказал: «В молчании обогащать себя познаниями, учиться с ненасытною жаждою и просвещать людей, не зная усталости, – какое из этих трех качеств есть во мне?»
Философ сказал: «То, что мы не преуспеваем в добродетели, не уясняем себе изучаемого, не можем устремляться на зов долга и не в состоянии исправить свои недостатки – вот о чем я скорблю».
В свободное время Философ имел спокойный и довольный вид.
Философ сказал: «Ужасно я опустился и давно уже не вижу во сне Чжоу-гуна».
Философ сказал: «Стремись к истине, держись добродетели, опирайся на гуманность и забавляйся свободными искусствами».
Философ сказал: «Я никому не отказывал в наставлении, начиная с тех, которые приносили гонорар, состоявший из связки сушеного мяса».
Философ сказал: «Неретивых я не просвещаю; не сгорающим от нетерпения получить разъяснения – не объясняю; своих уроков не повторяю тем, которые (по одному приподнятому углу не отгадывают три остальных – не выведут соответствующего заключения) на основании одной, сообщенной им о предмете, идеи, не в состоянии обнять остальных его сторон».
Когда Философу приходилось кушать подле лиц, одетых в траур, он никогда не наедался досыта.
Конфуций в тот же день, (в который) плакал (по какому-либо покойнику), не ел.
Философ, обратясь к Янь-юаню, сказал: «Употребляют нас в дело – мы действуем, устраняют нас от него – мы скрываемся. На это способны только мы с тобой».
Цзы-лу спросил: «Если бы Вы предводительствовали армией (тремя дивизиями), то кого бы Вы взяли с собой?» Философ сказал: «Я не взял бы с собою того, кто бросается на тигра с голыми руками или пускается (без лодки) по реке и умирает без сожаления. Я взял бы непременно того, кто в момент действия чрезвычайно осторожен и, любя действовать обдуманно, достигает успеха».
Философ сказал: «Если бы богатства можно было домогаться, хотя бы для этого пришлось быть кучером (или погонщиком), я сделался бы им, а как его нельзя домогаться, то я займусь тем, что мне нравится».
Философ с вниманием относился к приведению в порядок своих помышлений перед жертвоприношением, к войне и к болезни.
Философ во время пребывания в Ци, услышав музыку Шао (Шуня), в течение трех месяцев не находил вкуса в мясе, говоря, что он не ожидал, чтобы эта музыка была в такой степени очаровательна.
Жань-ю сказал: «Конфуций за вэйского ли владельца?» Цзы-гун сказал: «Ладно! Я спрошу». (И), войдя (к Конфуцию), сказал: «Бо-и и Шу-ци – какие люди (т. е. хорошие или дурные)?» (Конфуций) сказал: «Древние знаменитые (или добродетельные) люди». (Цзы-гун) сказал: «Роптали ли?» (Конфуций) сказал: «Отыскивать человеколюбие и получить человеколюбие – (после этого) еще какой ропот?» (Цзы-гун), выйдя (от Конфуция), сказал Жань-ю: «Философ не за него».
Учитель сказал: «Есть простую пищу, пить воду, спать, подложив руку под голову – в этом тоже есть удовольствие. Богатство и знатность, полученные нечестно, для меня подобны облакам, плывущим по небу».
Философ сказал: «Если бы мне прибавили несколько лет жизни для окончания изучения “И-цзин”, тогда у меня не было бы больших погрешностей».
Предметом постоянного разговора Философа служили “Ши-цзин”, “Шу-цзин” и соблюдение церемоний; обо всем этом он постоянно говорил.
Шэ-гун спрашивал Цзы-лу о Конфуции. Тот не дал ему ответа. Тогда Философ обратился к Цзы-лу: «Почему ты не сказал ему, что этот человек в своем энтузиазме забывает о пище, весел до забвения печали и не замечает приближения старости. Вот как следовало бы тебе отвечать ему».
Философ сказал: «Я не тот, который обладает Знанием от рождения, а тот, который, любя древность, усердно ищет ее».
Конфуций не говорил о (четырех вещах:) странном (т. е. чудесах), силе (т. е. храбрости), смутах (и) о духах.
Философ сказал: «Если идут вместе три человека, то между ними непременно есть мой учитель, я избираю из них хорошего и следую за ним, а дурной побуждает меня к исправлению».
Философ сказал: «Коль скоро Небо одарило меня (высокими) качествами, то что может сделать со мною Хуань-туй?!»
Философ сказал: «Уж не думаете ли вы, детки, что я скрываю от вас что-нибудь? Нет, я от вас ничего не скрываю; все мои деяния вам известны. Таков я».
Философ учил четырем предметам: письменам, нравственности, преданности и искренности.
Философ сказал: «Мудреца мне не удалось видеть; но если бы мне удалось видеть одаренных выдающимися талантами и нравственными достоинствами, и то ладно.»
Философ сказал: «Доброго человека мне не удалось видеть; но если мне удалось видеть человека постоянного, и то ладно. Кто не имеет чего-либо и делает вид, что имеет, пуст, а делает вид, что полон; беден, а делает вид, что он богат, – тому трудно быть постоянным».
Философ удил рыбу, но не ловил ее сетью; не метал стрел в сидячую птицу.
Философ сказал: «Вероятно есть люди, которые делают что-либо, не зная, почему. Я не таков. Я преуспеваю в достижении знаний, потому что знаю, как приобретать их. Много слушать, избирать из этого хорошее и следовать ему; много наблюдать и запоминать – это второстепенное знание».
С хусянцами трудно было говорить (о добре), и потому, когда пришел хусянский мальчик, то ученики отнеслись к нему подозрительно. Тогда Конфуций сказал: «Человек пришел ко мне, очистив себя, и я допускаю, что он мог очиститься, но, конечно, не могу ручаться за его прошлое; я только допускаю его к себе, но не ручаюсь, что он не сделает чего-нибудь нехорошего по выходе от меня. Это уж было бы чересчур!»
Учитель сказал: «Разве человеколюбие далеко от нас? Если я хочу быть человеколюбивым, человеколюбие приходит».
Чэньский министр спросил Конфуция: «Знает ли князь Чжао церемонии?» Тот отвечал: «Он знает их». Когда Конфуций удалился, он, приветствуя, ввел У-маци и сказал ему: «Я слышал, что благородный муж не партиозен. А ведь случается, что и он бывает партиозен? государь взял жену в однофамильном с ним уделе У и назвал ее: У Мэн-цзы (первая госпожа из У). Если он знает церемонии, то кто же не знает их?!» У-ма-ци сообщил об этом Конфуцию, который сказал: «Как я счастлив! Если мне придется сделать ошибку, то люди непременно узнают об этом!»
Когда Конфуций бывал в компании с человеком, который пел, то если тот пел хорошо, он заставлял его повторить, а потом уже сам аккомпанировал ему.
Философ сказал: «В письменности я, может быть, и подобен другим. Что же касается личного исполнения мною того, что требуется от благородного мужа, то в этом я совершенно не успел».
Философ сказал: «На святость и гуманность я не смею претендовать; но что я ненасытно стремлюсь к этому и просвещаю людей, не зная усталости, то это можно сказать обо мне, но только это!»
«Верно, – сказал Гун-си-хуа, – только мы не в состоянии подражать Вам в этом».
Когда Философ заболел, то Цзы-лу просил у него дозволения помолиться духам (о его выздоровлении). Философ сказал: «А существует ли это?» «Существует, – отвечал Цзы-лу, – в одной эпитафии сказано “молимся за тебя духам Неба и Земли”».
Тогда Философ сказал: «Я давно уже молюсь».
Философ сказал: «Расточительность ведет к непослушанию, а бережливость – к скаредности; лучше быть скаредным, чем непочтительным».
Философ сказал: «Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен».
Философ был ласков, но строг; внушителен, но не свиреп; почтителен, но спокоен.