17 марта 1942 года, в День святого Патрика, в госпитале Эджуотер в Чикаго, штат Иллинойс, Мэрион Илейн Скоу, в замужестве Гейси, родила мальчика, которого они с мужем, Джоном Стэнли Гейси, заранее решили назвать Джоном-младшим, по отцу. Джон Стэнли происходил из семьи польских эмигрантов, еще читавших свою фамилию как Гац или Гас. Он был настоящим трудягой – пахал с утра до вечера, а с вечера до утра так же крепко пил.

Роды прошли не совсем благополучно; еще в утробе младенец вдохнул меконий – первый детский кал – и едва не погиб. Ничего удивительного, что рос он болезненным и слабым.

Семейству Гейси принадлежал просторный дом на окраине Чикаго, на Опал-стрит. В сороковых годах двадцатого века это была почти сельская местность с изумрудными лугами, садами и огородами. Сама улица, немощеная, больше похожая на проселок, вилась между отдельно стоящими ранчо; тротуаров там не было, как и городского освещения. Отпуская детей гулять, матери напоминали им обязательно быть дома до темноты.

Поляки – так в округе называли семью Гейси – держали кур и индюшек, а на корм для них выращивали на собственном поле кукурузу. На детях – старшей Джоанн, среднем Джоне и младшей Карен – лежала обязанность кормить птицу и чистить курятник. Но если девочки изредка заслуживали похвалы отца, Джона-старшего, то сыну доставались только ругань и упреки.

И это несмотря на то, что Джоанн запросто притаскивала в дом змей, ползавших по лужайке, а Карен с другими ребятишками лазала по соседским огородам. К девочкам отец относился снисходительно, отделываясь лишь угрозами в их адрес, в то время как Джону-младшему регулярно приходилось отведывать его ремня. Ремень служил для правки опасной бритвы, которой отец пользовался каждое утро. Вставал перед зеркалом, намыливался пеной, которую взбивал в медной мисочке помазком с деревянной рукояткой, и водил лезвием по впалым сухим щекам. Джон с восторгом наблюдал за ним, мечтая, как сам станет взрослым и тоже будет бриться. Он хлопал себя по пухлым отечным щекам – с ранних лет у него был лишний вес, наверное от недостатка движения, – и воображал, как отрастит усы или бороду, а может, и то и другое.

Он мечтал стать, как отец, мастером на все руки. Джон Стэнли мог починить что угодно: от бороны, которой вспахивали поле, впрягая в нее приземистую соседскую лошадку, до трактора, который недавно появился на ранчо местных богатеев. Он работал автомехаником, и если ему требовался какой-то инструмент, сам изготавливал его на токарном станке. Точно так же он сам сделал для детей модель бензоколонки – в точности как настоящая, она накачивала воду вместо бензина в их игрушечные машинки. С машинками играли и Джон, и сестры: гоняли их по круглому треку, купленному в детском магазине в Спрингфилде. Трек дети получили в подарок, когда ездили в Спрингфилд погостить у тетки с ее мужем. Там четырехлетний Джон услышал про себя историю, которая всем, кроме него, показалась очень забавной: как-то раз он, совсем голенький, выскочил за двери и пошел по Опал-стрит на глазах у изумленных соседей. Взрослые с хохотом погнались за ним и вернули домой, чтобы он оделся. Джону не было смешно. Почему мама допустила, чтобы он показался в неподобающем виде? Неужели нарочно?

Мама была единственным человеком в семье, которому он мог полностью доверять. Она защищала его перед отцом и не раз спасала от порки. Илейн жалела сына, который постоянно страдал от разных причудливых болезней. То у него воспалялось горло и надо было вырезать миндалины, то врач слышал перебои в сердце и Джона клали в больницу, где он проводил время, глядя в окно и фантазируя о том, как вырастет большим и сильным, влиятельным человеком. Возможно, мать чувствовала свою вину за то, что он родился таким – болезненным, рыхлым, мечтательным.

Отец же всегда держался с ним жестко. Джону было года четыре, когда он попытался помочь отцу, чинившему чью-то машину. Он хотел быть полезен, хотел заслужить одобрение Джона-старшего. Отец возился с двигателем, разложив детали на куске брезента. Он велел передать ему какую-то деталь: карбюратор или охлаждающий насос. Конечно, Джон ошибся. Откуда четырехлетке знать, как выглядит карбюратор? В следующий миг отец уже кричал на него с выпученными глазами, налитыми кровью. Он считал наказание лучшим методом воспитания. С тех самых пор Джон начал бояться автомобилей. Его пугали пожарные грузовики, проезжавшие мимо ранчо. Все эти суровые мужчины в черных костюмах, стоящие на подножках, громкий вой сирены – они приводили Джона в ужас. Стоило мальчику заслышать грохот приближающегося грузовика, как он бежал прятаться.

Летом, когда ему исполнилось пять, ребятня с Опал-стрит построила в поле за домами большую крепость из ненужных деревяшек и старого рубероида. Джону очень хотелось почаще играть там, но на него косились с опаской. Вдруг у «поляка» начнется приступ и он зайдется в кашле или побледнеет и задрожит всем телом? Такое случалось, и не раз. Вечерами он выходил в поле ловить светлячков. Сажал их в бутылку и воображал, что это его лампа. Когда остальные уже расходились по домам, Джон забирался в крепость и играл там в одиночестве. Будь он покрепче, отец наверняка привлек бы его к строительству – Джон-старший тогда как раз красил и штукатурил внутренние стены их ранчо, – но от слабенького мальчугана не было никакой пользы.

Потом крепость в поле снесли: земля потребовалась хозяевам под распашку. Приехали грузовик и экскаватор, и за несколько минут от постройки не осталось следа. Джон с грустью наблюдал за тем, как рушится его воображаемый замок. Точно так же пришлось распроститься и с домиком на дереве, который Джон соорудил уже на участке. Отец сказал, что ему там не место – Джон-старший стоял за аккуратность. Следующее свое убежище мальчик соорудил под высокой террасой, подальше от чужих глаз. Там он мог наслаждаться одиночеством – под террасой обитали разве что ужи и саламандры.

Сидя в своей берлоге, Джон представлял, как обзаведется собственным домом. Обязательно посадит цветы, купит красивую мебель. Ему нравилось строить, обустраивать, созидать. Пока другие мальчишки носились по бейсбольной площадке, он копался в грядке с рассадой, поощряемый Илейн. Постепенно он приходил к выводу, что не похож на других детей. Наверное, ему суждено на всю жизнь остаться одиночкой. Он был гадким утенком. Белой вороной. Черной овцой в стаде.

Неподалеку от Гейси жила семья норвежских эмигрантов: белокожих, светловолосых, голубоглазых гигантов. Одна из дочек отставала в развитии и в свои пятнадцать вела себя как пятилетняя – под стать Джону. Как-то раз она позвала его с собой на поле поиграть. Джон, не подозревая ничего дурного, пошел за ней. Норвежка завела его в густую траву и предложила раздеться. Джон замотал головой, и тогда она сама стащила с него шорты и трусы. Ей хотелось потрогать его пенис, и Джон позволил. Пожалуй, это было даже приятно.

Но когда он рассказал матери про забавную соседку и их игры в траве, Илейн сильно рассердилась. Оба они, мама и отец, начали на него кричать.

В семь лет у Джона появились приятели – брат с сестрой, поселившиеся на одном из ранчо. С ними он тоже ходил в поле, раздевался и валялся в траве, уже по своей инициативе. Оба мальчика щупали девочку, и та ничего не имела против. И снова отец узнал, так что Джону сильно досталось. Отцовский ремень никогда не висел без дела на крючке подолгу.

Ближе к осени в том же году приятель отца, подрядчик, узнал, что Джон интересуется строительством. Он стал приглашать его с собой – сажал рядом в фургон, пропахший бензином и цементной пылью. Он был смешливый и дружелюбный и любил пошутить. Затевал с Джоном борьбу – понарошку, – и почему-то их поединки всегда заканчивались тем, что голова Джона оказывалась зажата у мужчины между ног, а лицо утыкалось в туго натянутую ширинку на его брюках. Об этом он, наученный горьким опытом, отцу уже не говорил, опасаясь, что будет наказан за то, чем занимался с подрядчиком. Джону совсем не нравилось, что мужчина, похоже, использовал его для каких-то своих целей.

Мальчик повадился таскать у матери ее шелковое белье. Прикосновение к шелку походило на прикосновение к человеческой коже – женской или девичьей. Джон гладил мамины комбинации и трусики, крутил в руках ее бюстгальтеры и грации. Мама одевалась скромно и соблазнительное белье приберегала для отца, чтобы привлекать его. Это Джон уже понимал. Однажды родители собрались к родственникам на свадьбу, и мама захотела принарядиться. Выдвинула ящик комода, где хранила белье покрасивее, и обомлела – ящик был пуст. Ее трусики и лифчики, пояса для чулок и комбинации нашлись в бумажном коричневом пакете в логове у Джона – под террасой. Он спрятал пакет в песке – в своей импровизированной песочнице. И снова отец снял с крючка ремень для правки бритв. Он хотел, чтобы Джон на всю жизнь запомнил, что нельзя прикасаться к чужим вещам. Тем более к женскому белью. Но Джон запомнил совсем другое. Что отец ненавидит его. И он никогда не будет для него достаточно хорош.

Тем не менее красть белье у матери он перестал, переключившись на соседские дворы, где его развешивали сушиться домохозяйки и их дочери. Джон испытывал приятную щекотку в животе, подбираясь в теплых летних сумерках к веревке, на которой колыхались шелковые и сатиновые лоскутки. Он прятал белье у себя в постели, и, конечно, сестра Карен наткнулась на него, когда застилала кровати.

Мама уже привыкла выгораживать Джона перед отцом; она наказывала его сама, не привлекая Гейси-старшего. Она пригрозила, что если кражи белья продолжатся, Джону придется ходить в нем в школу. Так и сказала: я заставлю тебя надеть женские трусы, и ты пойдешь в них. Джон перепугался. Такое наказание было бы до ужаса унизительным. Больше чужого белья он не крал.

Теперь он сам наводил порядок в своей комнате, чтобы не допускать в нее сестер. Из старых деревянных поддонов Джон сколотил себе стеллажи, покрасил и придал им вид дорогой мебели. Получилось очень хорошо; мама его похвалила.

На этих стеллажах он раскладывал свою одежду: аккуратные стопки рубашек, шорт и брюк. Спальня Джона была самым чистым и прибранным местом в доме.

Когда Джон учился во втором классе, в их пригороде завелся маньяк, нападавший на женщин, пока они шли домой от автобусной остановки. Джон слышал, что он грозил им ножом и требовал отдать ему деньги. Ходили слухи, что одну он даже убил, но тут Джон не был уверен. Тем не менее он очень боялся маньяка. Почему-то Джону казалось, что тот охотится за ним. Прознав об этом, одноклассники стали его дразнить. Они делали страшные глаза и шептали: «Маньяк идет за тобой, Джонни!» Один раз Джон обмочился от испуга, когда на улице услышал за собой тихие шаги. Конечно, это оказался соседский мальчишка, специально кравшийся за ним. Увидев мокрое пятно у Джона на брюках, мальчишка с хохотом бросился бежать.

Отношения с отцом становились все хуже. Джон-старший, постоянно заботившийся об их доме, красил оконные рамы; Джон-младший вызвался помочь. Вот только он не знал, как сложно работать с белой эмалью: та густо набиралась на кисть и плохо распределялась по дереву. Джон долго возился с подоконником, потом развернулся, чтобы взять еще краски, и мазнул кистью по стеклу. На окне остался белый след.

– Дьявол тебя раздери! – заорал отец. – Ты же все окно изгадил!

Джон робко ответил, что позже, когда краска подсохнет, он счистит ее бритвой.

– Ты меня не слушаешь! – бушевал Гейси-старший. – Не исправлять надо, а сразу делать как следует! Откуда у тебя руки растут, а? Ты безмозглый тупица и сам это знаешь. Ты ничему не учишься.

Мама вступилась за него. Она прибежала на крики и набросилась на отца:

– Можно подумать, ты у нас идеальный! У тебя что, все получается с первого раза?

Но отец только сильнее взбесился от того, что эти двое – мамаша с сынком – объединились против него.

В 1952-м, когда Джону было десять, семья переехала в дом побольше по адресу 4505, Северная Мармора-стрит. В доме был большой подвал, и отец практически поселился в нем. Подвал стал его личной территорией, куда остальным членам семьи вход был запрещен. Джон Стэнли Гейси обожал уединяться в своем подземном мире, без дневного света и без членов семьи.

Подвал запирался на висячий замок, ключ от которого был только у Гейси-старшего. Поэтому, если в доме выбивало пробки, остальным приходилось ждать, пока отец вернется домой. Он отпирал дверь, спускался вниз, включал электричество, а потом орал на детей, что это они перегрузили сеть и пробки выбило из-за них.

В обычные дни он сразу после работы спускался в подвал и пил там. У него всегда имелся запас крепкого алкоголя, и отец не пропускал ни одного дня. Только алкоголь помогал ему расслабиться – так он говорил. Илейн с детьми сидели наверху, дожидаясь, пока Джон-старший употребит достаточно, чтобы встретиться с ними. На это требовалось время. Жаркое перестаивало в духовке, овощи переваривались в кастрюле.

Тем временем отец в подвале громко ругался, разговаривал сам с собой, что-то кричал и бил кулаком в стену. Грохот разносился по всему дому – кулак у отца был крепкий. Садиться за стол без него не позволялось. Илейн не могла накормить детей и покорно дожидалась, пока муж «дойдет до кондиции» и соизволит прийти. Его нельзя было позвать, нельзя было поторопить. Джон-старший немедленно взорвался бы, и всем бы не поздоровилось.

Наконец на лестнице раздавались его спотыкающиеся шаги. Пьяный вдрызг, отец плюхался на стул и велел подавать ужин. За едой он отчитывал детей за прегрешения, реальные или вымышленные. Спорить с ним не позволялось ни в коем случае. Важнее всего для Джона-старшего было ощущать свою правоту. Никто не мог одержать над ним верх в споре. Уж тем более собственное потомство.

Периодически ему взбредало в голову, что в подвале побывали воры. В первую очередь он обвинял Джона-младшего – того, кто всегда был под рукой. Винты, гайки и гвозди он хранил в большой жестяной банке. Если ему хотелось поругаться, он набрасывался на сына, говоря, что тот ворует их и продает. Джон-младший и помыслить не мог о том, чтобы пробраться в отцовский подвал. Да и как бы он это сделал, когда там всегда заперто? Тем не менее отец уверял всех, что мальчишка растет вором. Вот, например, шиферные листы – тех было ровно двенадцать штук. А теперь стало десять. Куда подевалось два листа? Джон стащил их и продал, а деньги потратил на сладости. То-то он такой толстый! Джон ежился от неловкости, краснел и покрывался потом.

Или отвертки – со стенда, на котором они висели, точно пропало несколько. Кто еще мог их взять? Стоило Джону открыть рот, чтобы попробовать оправдаться, как отец срывался на крик. Он обвинил сына в том, что тот отлил из бочки смолу, вынес на улицу и продал. Джон представил себе, как набирает смолу в пластмассовое ведерко, выходит на Мармора-стрит и кричит: «Смола, кому смолы?» Это было смехотворно. Вот только Джону-старшему так не казалось.

– Считаешь меня тупицей? – вопил он. – Я не тупица. Я прекрасно знаю, кто ее утащил. Тупица – это ты, если думал, что сможешь меня провести.

Паранойя Гейси-старшего распространялась не только на сына. С переездом на Мармора-стрит семье помогал брат Илейн, Гарольд. Его хозяин дома тоже обвинил в воровстве. Мол, он недосчитался кое-каких инструментов. Позже инструменты нашлись, но извинений не последовало. Дядя Гарольд тогда сильно обиделся. Точно так же отец не извинялся перед Джоном, когда обнаруживал вещи, которые тот якобы стащил.

Мама старалась сгладить ситуацию, оправдывала сына перед отцом, а отца перед сыном. Насчет пьянства Гейси-старшего у нее была собственная теория. Она объясняла Джону, что отец болен. У него в голове опухоль, похожая на черный комок. Когда он напивается, опухоль разбухает и давит на мозг. Он теряет контроль над собой. Джону виделась эта опухоль, опутанная красными нитями сосудов. Вот она увеличивается, наливается черной энергией, и та выплескивается наружу в страшных приступах гнева.

Когда отец появлялся из подвала с красными глазами и перекошенным ртом, Джон замирал на месте ни жив ни мертв.

На вопрос о том, почему отец не пойдет к врачу и не вырежет опухоль, Илейн отвечала, что это слишком опасно. Придется вскрыть череп и забраться прямо в мозг. Отец может не пережить такого вмешательства. Поэтому не стоит волновать его понапрасну. Лучше соглашаться и кивать – тогда гнев отступит. Отец – неплохой человек и любит свою семью. Он много работает, чтобы им хорошо жилось. Почему бы Джону не проявить к нему сочувствие?

Конечно, у пьянства Гейси-старшего имелись более веские причины. В жизни он не преуспел, несмотря на тяжелый ежедневный труд. Да, его семья жила в собственном доме, у них было хозяйство и кое-какие сбережения, но на работе его недостаточно ценили. Молодежь – наглых юнцов, окончивших колледж, этих напыщенных всезнаек и белоручек, – повышали в обход опытного механика, мастера – золотые руки Джона Стенли Гейси.

Конечно, он не мог похвастаться образованием. Собственно, даже школу он не окончил. Начал работать с двенадцати лет, чтобы помогать родителям. А в семнадцать попал на фронт – тогда шла Первая мировая война. Но это не означало, что выскочки, подлизавшиеся к начальству, хвалившиеся своими дипломами, могут командовать им. Свое недовольство он заливал литрами виски и наводил ужас на жену и детей – в первую очередь на сына. Когда отец появлялся из подвала с красными глазами и перекошенным ртом, Джон замирал на месте ни жив ни мертв.

У них с матерью сложился молчаливый заговор: что бы ни случилось, отец не должен об этом знать. Мелкое воровство вошло у Джона-младшего в привычку с ранних лет, став со временем более серьезным. В школьные каникулы он устроился подработать в магазин, и однажды мать нашла у него под матрасом свернутые в рулон мелкие купюры, перетянутые резинкой. В тот же вечер из магазина позвонили: там произошла кража. Илейн заставила Джона пойти и вернуть деньги, хоть это и означало немедленное увольнение. Она ни слова не сказала отцу, решив, что вопрос закрыт.

Летом 1953-го, когда Джону было одиннадцать, отец впервые взял его с собой на рыбалку. Рыбалка считалась в семье исключительно мужским делом, и отец увлекался ею всерьез. Удочки и блесны хранились у него в подвале под замком, как самые ценные сокровища. Ежегодно ему полагался двухнедельный отпуск, и тогда Гейси-старший отправлялся рыбачить в Висконсин, а Илейн с детьми ехала в Спрингфилд проведать своего брата, дядю Гарольда, с женой. На этот раз Илейн поехала только с девочками. Джону предстоял ритуал посвящения, подобный конфирмации в католической церкви, которую вся семья посещала. Первая рыбалка с отцом.

К несчастью, год выдался неудачным. Все лето в Висконсине шли дожди. Реки переполнились, озера вышли из берегов. Вода была мутная, ручьи бурлили, поднимая со дна грязь. Целыми днями с неба лило, палатка промокала, трава на берегу скользила под подошвами резиновых сапог. Рыба уходила на глубину и не клевала на наживку.

В результате все две недели Гейси-старший беспробудно пил. А напившись, орал на Джона, как будто плохая погода установилась по его вине. Когда дождь ненадолго прекращался, рыба все равно не ловилась, и в этом тоже был виноват Джон. Мальчику тяжело было подолгу сидеть на одном месте не шевелясь, он начинал ерзать, и отец сразу же кричал, что он распугивает рыбу. Разговаривать тоже было нельзя. Каникулы с отцом превратились в сущий кошмар, и Джон не мог дождаться, когда они наконец отправятся домой.

На следующий год он поехал в Спрингфилд с матерью и сестрами. Отец не захотел повторять печальный опыт и брать его с собой. Две недели рыбалки были для него священными, и он не собирался делить их с сыном-недотепой. С тех пор Джон возненавидел рыбалку всей душой.

Мама успокаивала его, но Джон начинал чувствовать, что ее методы не работают. Она говорила, что надо принимать отца таким, каков он есть, но мальчик видел, что с ним обращаются несправедливо. Когда понадобилось замостить подъездную дорожку перед домом на Мармора-стрит, Джон несколько дней возил на тележке плиты из песчаника, снимал лопатой дерн и выкладывал камни. Когда он закончил, отец вместо похвалы заявил, что дорожка получилась кривая. Джон понимал, что никогда не заслужит его одобрения. Такой уж человек был Гейси-старший.

Мама сказала, что он хотя бы попытался. Это самое главное. Джон сетовал на свою слабость и болезни, и мама объяснила ему, что при родах возникло осложнение. Оно могло повлиять на его здоровье. Детский врач говорил ей, что у Джона «бутылочное сердце». Она сама толком не поняла, что это значит, но, очевидно, с сердцем были какие-то проблемы.

Джон пришел к выводу, что отец в нем разочарован из-за того, что он родился слабаком, а отец ненавидит слабаков. К слабости он относил и любые проявления чувств. Гейси-старший никогда не плакал на похоронах и не радовался на свадьбах. Болезни обходили его стороной; однажды, когда он все-таки разболелся и не мог встать с постели, мама позвала к нему врача, и тот спросил, сколько уже отец в таком состоянии.

– Десять дней.

– Могли бы подождать еще денек и вызывать не меня, а похоронную команду.

Оказалось, что у отца была запущенная пневмония.

По контрасту с ним Джон-младший болел практически постоянно. Все началось с проблем при рождении и «бутылочного сердца», а немного позже оказалось, что у него еще и с мозгом неладно. Ни с того ни с сего Джон мог упасть в обморок. Вот откуда брались странные приступы, из-за которых дети сторонились его и не хотели, чтобы он участвовал в общих играх.

Пока он учился в католической начальной школе Святого Франциска, дела шли более-менее неплохо. Приступы случались редко, учеба Джону нравилась, а религия вызывала благоговение. Но после переезда на Мармора-стрит его перевели в обычную городскую школу, где учителя уже не проявляли такого внимания к ученикам. Успеваемость Джона заметно ухудшилась. Он начал прогуливать, чтобы не выслушивать упреки еще и от школьного начальства.

Уроки делились на утренние и вечерние, а в перерыве ученики расходились по домам на обед. Младшие классы после обеда оставались дома, а старшие возвращались в школу. Джон приводил младшую сестру Карен, они вместе съедали свой ланч, а потом он придумывал предлог, чтобы пропустить вечерние занятия. Как правило, они с Карен сходились на том, что гораздо лучше посидеть перед телевизором, пока родители на работе.

Так продолжалось до тех пор, пока маму не вызвали к директору школы. Она не подала виду, что не знает о прогулах Джона. Сослалась на проблемы сына со здоровьем – он родился слабеньким и часто плохо себя чувствует. Может внезапно потерять сознание. Часто попадает в больницу. Правда, врачи до сих пор не выяснили, что именно с ним не так. Но ведь люди не падают в обморок без причины? У него предполагали ситуативную эпилепсию и сердечную аритмию. Но точного диагноза пока поставить не могли.

Обмороки сильно пугали Джона. Он не видел связи между ними и неприятностями в школе. Бывало, он терял сознание и приходил в себя через пару минут, а мог проваляться в беспамятстве целых полчаса, если не больше. Его несколько раз находили в школьном туалете, лежащего без чувств. Отец утверждал, что Джон симулирует, чтобы привлечь к себе внимание. Что он – избалованный маменькин сынок. Слабак и тупица. Но это было несправедливо. Если Джон хотел привлечь к себе внимание, зачем бы он стал падать в обморок, когда никто этого не видит? Нет, с ним что-то было не так.

Однажды школьный приятель нашел его в пустом кабинете – Джон лежал на полу и ни на что не реагировал. Привести его в чувство не удалось; секретарь школы вызвала скорую помощь, и Джона увезли в госпиталь, где он провел несколько недель.

Когда Джону было пятнадцать, он как-то пожаловался матери на сильную боль в животе. Они поехали в больницу, но врачи ничего не нашли. Отец снова заявил, что Джон – симулянт, но ночью боль стала невыносимой, к ней присоединился жар, и пришлось делать операцию. Оказалось, что у Джона перитонит. Воспаленный аппендикс, который врачи просмотрели в первый раз, лопнул, и гной разлился в брюшную полость. Джон мог умереть, если бы ему вовремя не оказали помощь. На этот раз Гейси-старший оказался не прав, хотя никогда не признал бы этого вслух.

Спустя год Джон получил ученические права и захотел купить себе машину. На свои накопления он мог позволить только старую, бывшую в употреблении много лет. Джон ничего не имел против, но Гейси-старший заявил, что так поступают только безмозглые тупицы. Он, его отец, гораздо умнее и потому предлагает следующий вариант: он добавит к накоплениям Джона определенную сумму, которая позволит приобрести новый автомобиль, а Джон постепенно будет выплачивать ему этот «кредит». Джон согласился и очень скоро об этом пожалел.

Официально машина была оформлена на отца, так как он внес большую часть денег. Теперь, чтобы поехать на ней, Джон должен был спрашивать у отца разрешение. Тот мог запросто не дать ему ключи, если был чем-нибудь недоволен. Машину Гейси-старший использовал как рычаг давления на сына.

Однажды Джону захотелось прокатиться с друзьями, и он обратился к отцу за ключами. Тот отказал; отец с сыном поссорились. Джону было страшно неловко перед приятелями – Ричардом и Кеном. Пешком они отправились к другому знакомому и засели у него в подвале играть в карты. Внезапно Джон без чувств повалился на пол. Перепуганные друзья вызвали скорую, Джона доставили в больницу, а там кто-то пригласил к нему священника, решив, что он умирает. Когда Илейн Гейси приехала к сыну, над ним читали отходную молитву. Конечно, Джон остался в живых, но провалялся в больнице почти месяц.

В следующий раз приступ случился у Джона дома. Врач, приехавший на вызов, сделал ему укол. Выглядело все как эпилептический припадок – Джон бился на полу в судорогах, и на него даже пришлось надеть смирительную рубашку.

Его доставили в Норвежский Американский госпиталь, где провели расширенное обследование. Физических отклонений у Джона не нашли; через несколько недель его пребывания в больнице лечащий врач отвел мать пациента в сторонку и посоветовал обратиться за психиатрической помощью.

К восемнадцати годам он весил уже больше ста килограммов. Другие парни вокруг него были крепкие и спортивные. А на него из зеркала глядел хмурый толстяк.

Отец сразу объявил, что всегда знал – Джон притворяется. Он ничем не болен, точнее, все его болезни – в голове. Джон умолял мать не отправлять его в психиатрическую лечебницу. Илейн пошла ему навстречу. Однако обмороки продолжали преследовать его.

Во время очередного припадка, настигшего Джона в боулинге, он ногой лягнул одного из своих друзей и разбил тому очки. Прибывшим парамедикам пришлось привязывать его к каталке.

К восемнадцати годам он весил уже больше ста килограммов. При росте около метра семидесяти он выглядел как мешок с круглой головой, приставленной сверху. Джону не нравилось смотреть на себя в зеркало. Другие парни вокруг него были крепкие и спортивные. А на него из зеркала глядел хмурый толстяк.

Неудивительно, что девушки не хотели с ним встречаться. Да и он сам не сильно горел желанием ходить на свидания. Почему-то к девушкам его не особенно тянуло. Вместо этого Джон работал до седьмого пота. Он всегда был трудолюбивым и усердным. Еще в средней школе начал развозить газеты. В четырнадцать лет устроился на первую настоящую работу в продуктовый магазин, на доставку. Никогда не отказывался помочь маме по дому и был первым, когда требовалось передвинуть шкаф или что-нибудь покрасить.

Точно так же охотно он помогал и соседям. Если пожилой миссис Джейкобс надо было покосить газон или прополоть клумбу, Джон был тут как тут. После урагана, когда ветер повредил линию электропередач, он заметил, что возле соседского гаража лежит оголенный провод. Джон побежал предупредить хозяев: если бы те, не заметив, наступили в лужу, их могло убить током. Соседи были очень ему благодарны и считали, что он спас им жизнь. Потом Джон еще несколько часов стоял возле гаража и предупреждал прохожих, чтобы обходили участок по другой стороне улицы. Так продолжалось до тех пор, пока не приехала ремонтная бригада.

По окончании средней школы Джон перешел в профессиональную. Там он настолько опережал своих одноклассников по химии и физике, что учитель разрешил ему не посещать занятия; вместо этого Джон работал в секретариате. Он исполнял поручения преподавателей и кое-какие их обязанности, в частности, обзванивал родителей тех, кого не было на уроках, и убеждался, что они не прогуливают.

Он вступил в отряд гражданской обороны и быстро продвинулся до звания командира. На нем лежала организация дежурств и распределение поручений, и Джон прекрасно с этим справлялся. Больше всего ему нравилось то, что командиры отрядов получали синие мигалки, которые можно было ставить на приборную панель машины и использовать, находясь при исполнении.

Приятели Джона и его сестры, однако, считали, что он чересчур усердствует, изображая из себя копа. Едва прознав о каком-нибудь происшествии, Джон немедленно устремлялся туда, врубив мигалку.

Кроме того, он начал заниматься политикой. Джону давно было ясно, что если он хочет занять в обществе достойное положение, политика подходит для этого как нельзя лучше. Он вызвался подработать помощником руководителя избирательного участка демократической партии в своем квартале. Отец говорил, что Джон дурак. Что все политики обманщики и казнокрады. Но Джон не собирался его слушать. Неодобрение отца стало для него лишним стимулом погрузиться в политику с головой. Теперь он находил своеобразное удовольствие в том, чтобы перечить Гейси-старшему.

Если отец никогда его не одобрял, то другие люди – благодаря его волонтерству, политической деятельности и готовности прийти на помощь – принимали Джона и хвалили. Одно время он даже думал податься в священники и посвятить жизнь заботе о других людях. Священничество принесло бы ему всеобщее уважение и почитание. Отвлекло бы от мыслей о смерти.

Эти мысли преследовали его лет с шестнадцати. Нет, он не помышлял о суициде. Джон знал, что самоубийство – это смертный грех. Просто смерть всегда маячила где-то на периферии его сознания – черный силуэт, проступающий из темноты. Но рука об руку с ней шел не страх, а неожиданное щекочущее возбуждение. Джон подозревал, что такое возбуждение тоже грех, и хотел избавиться от него.

Он принимал участие в деятельности своего прихода вместе с матерью и сестрами. Ему казалось, что церковь не уделяет достаточно внимания молодежи его возраста. Ровесников Джона в приходе было совсем немного. Он понимал, что парни на пороге двадцатилетия куда больше озабочены сексом и поиском работы, что они отдаляются от Христа. Церковь практически не играла роли в их жизни, пока они не заводили семью.

Джон решил, что должен это изменить, и организовал в своей общине Святого Иоанна подростковый клуб. Клуб устраивал просветительские лекции, благотворительные базары и танцы. К сожалению, успеха детище Джона не имело, и вскоре клуб прекратил свое существование. Но сам он от церкви не отошел. Джон стал участником строительного комитета и ответственным за поддержание церковного здания в надлежащем порядке. У прихода не было средств на то, чтобы нанимать профессиональных маляров и строителей, так что Джон выполнял их обязанности бесплатно.

Он регулярно ходил на исповедь, чем сильно удивлял священника и рядовых прихожан. Но Джону нравилось закрываться в темной исповедальне, пахнущей деревом и кожей. Он признавался в разных мелких проступках, совершенных за неделю, и наслаждался ощущением собственной чистоты и возвышенности, когда ему отпускали грехи.

Он подолгу просиживал в ризнице, слушал разговоры, которые там велись, и размышлял о том, что помощь людям доставляет ему наибольшее удовлетворение. Насчет целибата он нисколько не волновался. Пожалуй, он был бы даже рад никогда не жениться. Слабое сексуальное влечение Джон объяснял для себя плохим здоровьем. Так что священническая стезя вполне ему подходила. Он стал бы отличным пастырем – понимающим и терпеливым. В отличие от собственного отца.

Рука об руку с мыслями о смерти шел не страх, а неожиданное щекочущее возбуждение. Джон подозревал, что такое возбуждение грех, и хотел избавиться от него.

Тот продолжал высмеивать Джона и выставлять его безнадежным дураком. Мало того, теперь сын стал в отцовских глазах «хлюпиком» и «бабой». У Джона завелся приятель по имени Барри – книжная душа, увлеченный садовод и будущий историк. Они с Джоном обсуждали цветы, клумбы и альпийские горки. Отец называл это «бабскими разговорами».

Всем в доме было ясно, что он подразумевает на самом деле. Слово «гомосексуализм» не входило в вокабуляр Джона Гейси-старшего, но именно это он имел в виду, когда дразнил Джона.

По ночам Джон действительно ловил себя на подозрительных фантазиях. Каково было бы обнять своего друга и прижаться к нему? Раздеть его и самому раздеться? Что-то подобное часто виделось ему во сне. Но на исповеди Джон об этом помалкивал. Пусть необычные фантазии останутся его маленьким секретом.

Секс он попробовал только в восемнадцать лет – значительно позже большинства сверстников. Причем начал с неудачи. Наконец-то нашлась девчонка, которая согласилась прокатиться с ним. Они остановились на «аллее свиданий», где часто парковались машины с парочками, желающими уединиться. Джон расстегнул на девушке блузку, задрал юбку – все вот-вот должно было произойти.

Внезапно Джон осознал, что его подружка уже одета, а у него раскалывается голова. Вместо того чтобы перейти к делу, он упал в обморок. Джон сам не знал, сколько пролежал в отключке, но девица успела впасть в настоящую истерику. Кое-как собравшись с силами, Джон сел за руль и отвез ее домой.

Запершись у себя в комнате, он долго размышлял о том, что с ним произошло. Отец никогда не разговаривал с Джоном о сексе, и эта обязанность легла на Илейн. Она рассказала ему, что секс – это выражение человеческих эмоций. Так люди показывают друг другу свою любовь. Его нельзя воспринимать как быстрый способ получить животное удовлетворение. Секс прекрасен, когда приносит удовлетворение обоим партнерам. И обязанность Джона – доставить девушке удовольствие. Только после того, как она будет удовлетворена, он может подумать о себе.

Кажется, увидев свою попутчицу голой, он вспомнил об этом. Ему было приятно смотреть на ее округлые груди, плоский живот и торчащие возбужденные соски. Но при мысли о том, что сейчас он должен будет ее удовлетворять, ему стало не по себе. Вместо нежности и желания доставить удовольствие Джон испытал легкую гадливость. Отвращение. И отключился.

Пока он вез ее домой, она рассказала, что он провалялся без сознания минут десять, а она пыталась его оживить – хлопала по щекам и трясла за плечи. Но очнулся он, только когда она полностью оделась.

В девятнадцать лет Джон проходил армейскую медкомиссию – его признали негодным к действительной службе. Тогда же он был отчислен из профессионального училища: там началась практика, подразумевавшая работу со станками, и начальство опасалось, как бы он во время очередного припадка не покалечился. Джон не закончил образование; все, что у него оставалось, – это машина, за которую он до сих пор выплачивал долг отцу, и синяя мигалка, выданная в отряде гражданской обороны.

Отец строго взыскивал с него деньги. Он всегда был экономным. В конце 1940-х жена получала от него на домашние расходы тридцать долларов в неделю. На эти средства она должна была покупать продукты и одежду для детей. Но если в 1940-х тридцати долларов ей более-менее хватало, в 1950-х этого стало катастрофически недостаточно. Отец же не видел причины тратить больше. Илейн Гейси приходилось отыскивать для себя и детей одежду на распродажах и в комиссионных магазинах. У них никогда не было лишней пары обуви, поскольку отец считал, что ног у человека две и двух ботинок ему достаточно. В результате Илейн вышла на работу, чтобы семья сводила концы с концами.

Рестораны считались в семье Гейси непозволительной роскошью. Мать говорила, что это бессмысленная трата денег. За цену одного ужина в ресторане можно кормить семью целую неделю. И Джон, и его сестры росли крайне экономными, даже скупыми.

Когда Джону было двадцать, он заказал себе дополнительный набор ключей от машины, чтобы не просить их каждый раз у отца. Во время очередного скандала Гейси-старший пригрозил, что машину Джон больше не получит. Тот вытащил из кармана запасные ключи и потряс у него перед носом. Тогда отец выбежал в гараж, открыл капот и выдернул из двигателя крышку трамблера. Теперь машину вообще нельзя было завести. Отец продержал крышку у себя трое суток.

В тот день, когда он ее вернул, мама позвонила Джону с работы и сказала, что плохо себя чувствует. Она просила заехать за ней и привезти домой. Джон немедленно помчался за матерью. Когда они вернулись в дом на Мармора-стрит, Джон отпросился в гараж подкачать шины.

Мать ждала его к ужину, но он так и не вернулся. Джон Гейси-младший бесследно исчез. Илейн обратилась в полицию. Его машина была объявлена в розыск, но ее так и не удалось найти. Почти месяц спустя Илейн получила счет от компании медицинского страхования «Уайт Кросс» в Лас-Вегасе, Невада. Она позвонила в госпиталь, откуда он поступил, и узнала, что ее сын отрабатывает долг за оказанные ему медицинские услуги в морге больницы «Палм».

В больницу он попал с обмороком – потерял сознание на автозаправке. В приемном отделении Джон пришел в себя и стал рассказывать всем, что сбежал из дома. За пару часов он успел познакомиться с несколькими сотрудниками отделения, те сжалились над парнем и предложили ему подработку водителем скорой помощи. Работа очень ему понравилась. Ведь на машине была мигалка, в его услугах нуждались несчастные больные, и он мог мчаться по улицам, не обращая внимания на ограничение скорости.

В морг привозили трупы, и среди них попадались юноши его возраста. Но они были в основном стройные и мускулистые. Джон потихоньку разглядывал их. Ощупывал их тела.

Каждый день Джон узнавал много нового. Как люди, умирая, теряют контроль над своим телом и их потом находят в лужах мочи и испражнений. Один парень умер от сердечного приступа в номере отеля на Стрипе, и когда парамедики вместе с Джоном вошли к нему, запах там стоял невыносимый.

К сожалению, через несколько недель в больнице узнали, что Джону еще нет двадцати одного года. По законам округа Кларк, он не имел права занимать свою нынешнюю должность. В результате Джона перевели в морг подсобным рабочим. Денег он зарабатывал немного и не хотел тратить их на жилье, поэтому спал прямо там, на каталке в кабинете для бальзамирования.

Перевод в морг был понижением в ранге. Больше никакой самостоятельности – Джон должен был строго исполнять поручения патологоанатомов. И уже никому не мог сказать «пожалуйста, разойдитесь» или «будьте добры, в сторону, вы мешаете».

В морг привозили трупы, и среди них попадались юноши его возраста. Но они были в основном стройные и мускулистые в отличие от него. Джон потихоньку разглядывал их. Ощупывал их тела. Ему нравилось наблюдать за работой патологоанатомов, за их отстраненной сосредоточенностью. Он хорошо узнал процесс бальзамирования – кажется, он вполне справился бы с ним сам. Больше всего его привлекало то, что после бальзамирования с телами можно было делать что угодно. Они же мертвые, и им все равно.

В морге больницы «Палм» Джон начал проводить с трупами кое-какие «эксперименты». Исключительно для удовлетворения любопытства. В темноте, оставшись в морге один – один живой среди мертвецов, – он подходил к металлическим столам или гробам, в которые уже уложили покойников.

Однажды туда привезли юношу – совсем молоденького, не старше семнадцати лет, – и Джон заметил у него эрекцию. Эрекция у покойника! Он вскользь спросил кого-то из патологоанатомов, как такое может быть, и ему объяснили, что при некоторых повреждениях позвоночного столба у трупов действительно может возникать и сохраняться эрекция. Такое случается крайне редко, но в данном случае Джон не ошибся.

Когда сотрудники морга разошлись и двери заперли на ночь, Джон подошел к открытому гробу, обитому изнутри белым шелком. Мертвый мальчик уже лежал там. Джон забрался в гроб и лег на мальчика. Потом перевернул тело, чтобы оно оказалось сверху. Полежал так несколько минут, ощущая его вес на своей груди и животе, прислушиваясь к биению собственного сердца. А потом эрекция возникла уже у него. Джона возбудило прикосновение трупа.

В этот момент он испытал невероятный, ни с чем не сравнимый ужас. Он выскочил из гроба и начал отряхиваться, будто по нему ползали насекомые. От страха и отвращения его едва не вырвало. Не дожидаясь утра, Джон позвонил матери в Иллинойс и спросил, не будет ли отец против, если он вернется домой.