В лагере я провела всё лето. Это хорошо отвлекало от тяжких мыслей. Я изрисовала весь скетчбук, выучила наизусть плей-лист и кое-как дождалась окончания каникул. Из-за того, что случилось с бабушкой, переезд отложился до конца осени, и первого сентября я пошла в свою школу.

Первым из класса я увидела Габидуллина. Он вытянулся за лето и стал не похож сам на себя. Серьёзный и… взрослый. Оживился, увидев меня на линейке, едва заметно улыбнулся и отвёл глаза. «Интересная личность» – всплыли в памяти слова Никиного папы.

На празднике в честь начала учебного года мы не выступали, через завуча Владус передал, что появится только в середине сентября.

И когда в пятницу на последнем уроке он неожиданно заглянул в класс, чтобы сказать, что ждёт нас на репетицию, мы с Никой схватили рюкзаки и сломя голову побежали в актовый зал.

Мы оказались вдвоём, без мальчишек. Но сейчас это было не важно, я была рада видеть Владуса, и мне не терпелось взять в руки микрофон.

– Ну что, распоёмся? – Владус подошёл к пианино.

Лицо у него светилось. Видно, он хорошо отдохнул. По загадочному тону, выражению глаз и лукавой улыбке я угадала, что на этот год у него какие-то особенные планы. Может, наконец, выучим новые песни?..

Мы сделали все распевки, и Владус включил фонограмму. Заиграл «Ветер перемен». Когда подошла моя очередь вступать, я запела. Вдруг Владус изменился в лице. Его чёрные ноздри раздулись в пугающие пропасти. Он остановил фонограмму.

– Вера, ты здорова?

– Да… – Я растерянно кивнула.

– Что с голосом? – Владус неприятно хрустнул пальцами, соединив руки в замок, хотя никогда так раньше не делал.

– Не знаю…

– Давай-ка, соберись! – он включил запись.

Брови его съехались к переносице. Сердце у меня колотилось. Снова подошла моя очередь. Владус подхватил воздух руками, а потом потянул руки к себе, будто пытаясь вытащить из меня голос.

Запись снова остановилась.

Быстрыми шагами Владус зашагал в подсобку и принёс из кулера тёплой воды.

– Попей!

Я глотнула, но набрала слишком много, поторопилась, и противная боль застряла в горле комком. Он опять запустил музыку. Руки у меня вспотели. Ноги ослабли. Сердце бешено ухало, так что заглушало фонограмму.

Владус махнул, чтобы я вступала. Но я снова не вытянула ноту. Владус подошёл к окну, посмотрел куда-то далеко. Потом резко взял стул, стоявший у подоконника, и поставил его на сцену.

Я попробовала петь сидя. Ноздри его раздувались, казалось, можно навсегда кануть в этой бездне. Владус щёлкнул кнопкой. Музыка остановилась. Мне показалось, моё сердце – тоже.

Владус вновь подошёл к окну, распахнул его, подставив лицо довольно влетевшему внутрь сентябрьскому ветру. Волосы непослушно разлетелись. Он откинул их назад. Ещё раз подошёл к аппаратуре. Руки у него были сомкнуты за спиной. Лицо напряжено. В висках у меня стучало: «Я больше не могу петь! Я не буду петь! Я потеряла голос…»

Владус ходил взад-вперёд целую вечность. Потом подошёл к столу, на котором лежал его кожаный портфель. Достал оттуда блокнот и оторвал клочок бумаги. Вышел кривой треугольник. Владус полистал в телефоне и написал что-то на обрывке.

– Это фониатр, – Владус протянул мне клочок с номером телефона. – Мой знакомый врач. Обязательно ему покажись. Просто невозможно потерять такой голос!

Дверь в актовый зал распахнула уборщица.

– Вы закончили? – даже не думая слушать ответ, она ввалилась с ведром и шваброй и принялась бултыхать её в ведре.