Мама велела позвать бабушку к обеду.

В комнате было тихо. Бабушка лежала на диване. Никаких дел по дому ей не доверяли. Даже мыть посуду. Тарелки и кастрюли часто оставались жирными, и маме всё равно приходилось перемывать. Единственным нужным делом, как думала бабушка, была штопка носков. Хотя мама давала их, просто чтобы бабушка чувствовала себя полезной. Зашитую одежду никто из нас не носил, к тому же серые, например, носки бабушка штопала синими или фиолетовыми нитками…

Целыми днями она пересматривала чёрно-белые фотографии, где она была молодой, а маленький папа в одних трусах и с перепачканным арбузом лицом сидел у неё на коленях.

Но чаще всего она лежала в своём уголке на диване. Смотрела в окно или дремала.

Когда я взглянула на бабушку, в груди противно кольнуло. Она спала, подложив руку под голову. Глаза крепко зажмурены, как будто в лицо ей светило яркое солнце, хотя день был серый. Я хотела окликнуть её, но вдруг ясно поняла, что она не отзовётся. Надо было закричать, позвать родителей. Но я не крикнула. А вдруг перепутала? Вдруг это что-то другое.

Я стояла и смотрела на согнутые в коленях ноги с круглыми, как трубки, венами, на мягкий халат, который уютно укутывал её крохотную фигурку на длинном диване. Это было так странно. И совсем не страшно.

Я всматривалась в морщинистое лицо. Неподвижное и спокойное. Пыталась поймать движение под закрытыми веками. Но его не было. Постояв ещё, я медленно вышла из комнаты.

Я не знала, как сказать маме. Мне было неловко.

– С бабушкой что-то, – выдавила я.

Мама бросилась в комнату. И через мгновение каким-то не своим голосом закричала:

– Миша! Мама!

Мне показалось, что в нашем доме впервые так громко, так неспокойно.

Я стояла в дверном проёме. Папа больно задел меня, когда вбегал в комнату.

Увидев бабушку, он сжал кулаки и, закрыв ими лицо, то ли завыл, то ли зарычал.

Только в этот момент я поняла, что случилось ужасное. Что ничего не вернуть. И зарыдала. Я плакала, подперев спиной дверь, боясь пошевелиться.

Мама побежала куда-то звонить.

Папа ходил из угла в угол, как зверь, которого заперли в клетке, и бессвязно мычал.

Внутри меня будто раскручивался какой-то механизм, слёзы текли всё сильнее, воздуха становилось меньше. Но я думала не про бабушку. Я смотрела на папу. И всё во мне сжималось. Он больше не был зверем. Он вдруг стал беспомощным, как ребёнок. Мотал головой, отказываясь верить, и беззвучно шевелил губами. Сквозь собственные рыдания я разобрала, как он шептал:

– Как же так?! Как же так…

Я увидела, что по щекам у него катятся слёзы. Редкие, но такие крупные. Как жемчужины в маминых свадебных бусах.

Я бросилась к нему и обхватила руками. Папа сначала замер – не ожидал этого. А потом сжал меня. Крепко-крепко, как в детстве. Я зажмурилась. Словно резко раздвинули занавески.

В комнату ворвалось солнце.