Челябинск, Магнитка, Новосибирск, Златоуст, Уфа, Свердловск – череда городов. Цирк работает без устали. «Все для фронта» – это значит три спектакля – и будет танк, двенадцать спектаклей – и будет построен самолет. Исчезают из моего детства игры, переводные картинки, куклы. Сама жизнь заставляет видеть окружающее четко, подчас сурово и не по-детски. Я знаю, что такое эвакуация, я знакома с беженцами, и даже листок, в котором сгусток непоправимого горя, – тоже навсегда запечатляется в моем сердце: листок – похоронная.
Утром его молча несли по фойе, через конюшню, и наконец, застыв у гардеробной, никто не решался его отдать по назначению. Гардеробная № 4, Мильтонс – Запашные. Здесь тетя Лида. Мама моей подруги Нонны. Вот они: мать и трое детей – Нонна да братья, мал мала меньше. Худенькая тетя Лида, быстрый стрелок в серебряном костюме стоит неподвижно, глядя на всех вопросительно, недоверчиво, с отчаянием. Задыхаясь, спросила:
– Кто? Муж или сын?.. Родной, хозяин, отец! – Тетя Лида припала к листку, точно он был частицей человека, имя которого неслось эхом по всему цирку.
А через два часа в манеже, на опилках, стоял треножник с плакатом. В левом углу на плакате портрет, увитый черным крепом, и молчаливая горстка артистов, прощающихся с другом, который пал в бою смертью храбрых. Большеногая, в коротеньком платьице, Нонна, обнимая, притягивает к себе братьев: они ревут, в страхе озираясь на черную дыру прохода. Глаза у Нонны распахнуты, губы сжаты и по щекам ползут крупные слезы. В цирк пришло горе.
У нас в гардеробной Нонна с братьями. Вчетвером мы греемся под попоной: Нонна вспоминает своего отца. А Славик следит за ее рассказом:
– У нашего папы был золотой галстук и красные губы! – добавляет он.
Славик мал и смутно помнит широкоплечего, замечательного артиста, главу номера, своего папу. Его воспоминания похожи на плакат, откуда всегда смотрит на него улыбающийся стрелок.
А за стеной тетя Лида. Она должна быть сейчас одна. Скоро представление, ей работать.
– Мама Зина, мне пора переодеваться, – робко просит Нонна, и моя мама, понимая, ведет нас в соседнюю гардеробную.
Тетя Лида сидит у зеркала. Яркий веселый грим на лице. И только две горькие морщины у губ выделяются двумя розовыми густыми полосками – грим в них как в канавках.
– Пришли. Ну что ж, становитесь по порядку: Нонна и братья.
В руках у тети Лиды брюки. Она, на секунду скомкав, закрыла глаза, вздохнула, взяла ножницы, сантиметр.
– Из брюк отца сделаю вам два рабочих костюма. Будете работать. Не двигайся, Славик, стой спокойней.
Мы с мамой тихонько выходим из гардеробной.
– Ты поняла, Наташа, они идут двое на смену отцу.
Теперь так всюду: «На смену!» Мы приезжали на фабрики, заводы. Я выступала с папой, а потом знакомилась со зрителями. У меня находились свои зрители, чуть старше меня, они шли сюда на смену – работать!
В эти годы в доме-цирке было очень много людей, впечатлений. Цирк был вместе со всеми, и неудивительно, что вплеталось в мое детство новое ощущение жизни, новые привязанности.
Так родилась любовь к слову. Ее разбудила во мне Наталья Петровна Кончаловская. Военные годы столкнули поэтессу с нами, и поселилось в цирке необыкновенное чувство гордости за звучное, родное слово, что каждый вечер произносилось с манежа, будто с трибуны. Крупная, красивая женщина с горячими глазами вносила в будни цирка радость и оживление. С ней входило в наш дом-цирк ощущение настоящего вкуса.
Папин номер «Сон охотника». На вороном скакуне в луче прожектора выезжал папа в манеж, и на выстрелы слетались, садясь на ружье, голуби. Они не боялись охотничка и, если нужно было, сами влетали в ягдташ. Забавный трюк, но не больше. Наталья Петровна превратила его в сценку. Плетень, дремлющая свора борзых собак вспугнута медведем. Косолапый Беби укладывается подле плетня. За ним, перепрыгивая барьеры, скачут к плетню лоси, олени, и все мирно, деловито обживают плетень, ожидая охотника. Вот он появился, слетаются голуби, и вдруг птицы и звери, повинуясь ему, идут в лучи прожектора за плетень, к свету.
Вспыхивает свет, и у плетня только проснувшийся охотник с поломанным ружьем и старая борзая собака, щурящаяся от яркого света.
Снова кипела работа. Нужна концовка трюка «Сон охотника». Мудрые глаза поэтессы обводят манеж. В сердцевине – Дуров с клоуном. У барьера репетирует жонглер. Поодаль тетя Лида с детьми разучивает новый номер. Да, у них большое горе. Нужно на время выключаться, чтобы в строй вошли маленькие артисты. Наталья Петровна улавливает настроение. И вот появляется кусок представления, берущий зрителя за душу. Проснулся охотник, и сон в руку, на выстрелы к нему летят огромные птицы. Бело-розовые пеликаны уносят с манежа ружье. А клоун полон азарта, его двустволка, со стволами врозь, готова поспорить с ружьем дрессировщика. Выстрел, и из-под купола вместо птицы падает рваный солдатский сапог.
– Что, друг, удачно? – спрашивает папа.
– Какое там! Сапог! – тянет обескураженный клоун.
– А знаешь ли ты, что такое солдатский сапог? – Папа бережно принимает от клоуна сапог. Они усаживаются на тумбу: рыжий – с смешным ярким гримом и сатирик – с грустными глазами.
В темном манеже, где луч света выхватывает две фигуры, отбрасывая их тени к барьеру, звучит история времени войны:
С дивана пыль не вытирали
И под диваном не мели,
Под ним ботинки год стояли
Все в паутине и в пыли.
Не зная, что кругом творилось,
Они глядели в пыльный пол,
Вдруг дверь однажды отворилась,
И кто-то в комнату вошел.
И кто-то вымылся под краном
И на диван, разувшись, лег,
И оказалась под диваном
Пара кованых сапог.
Они в грязи и в глине были,
К подошвам мох лесной пристал,
И толстый след дорожной пыли
Их голенища покрывал.
Они за танком шли с пехотой,
Они стояли на часах,
Они ходили по болоту,
В дремучих прятались лесах.
Переходили реки, горы,
И был опасным каждый путь,
И вот они пришли в свой город,
Чтоб двое суток отдохнуть…
Ботинки место уступили.
Прижались в угол у стены,
«Откуда вы?» – они спросили,
И гости рявкнули: «С войны!»
Стоят ботинки, ждут рассвета,
Стоят и думают они:
«Как много знает обувь эта,
Как скучно мы проводим дни!
Но мы стоим и твердо знаем:
Пройдет война, настанет час,
Домой вернется наш хозяин,
Почистит нас, наденет нас.
И мы пойдем по тротуарам,
Сверкая на его ногах,
И мы поймем, что он недаром
Ходил в военных сапогах».
Снова полный свет, а зрители в оцепенении, и каждый думает о своем сокровенном, постепенно возвращаясь сознанием в цирк. Да, будет, будет так! Недаром в тяжелую годину артисты стремятся превратить свое выступление в праздник, который грядет и скоро настанет.
Я слушаю каждый вечер, перед выходом к публике, стихи, завернувшись в полу занавеса. И тоже думаю о своем сокровенном. Мне видится война на привокзальном пути Смоленска. «Веселый хищник», сумевший жестоко ударить меня по сердцу, убив Малышку, моего друга, мою первую работу. Слушая, я ищу свою месть ему и даю слово – каждого хищника от природы сделать другим, не знающим привычного ремесла: пожирать, убивать.
Теперь у меня есть цель: гепард Кай становится моим учеником, и, приручая его, я мечтаю только об одном: в паспорте, лежащем у папы, написано: «Гепард-хищник. Кличка Кай. Возраст – 4 года». Пусть там пока это написано. После моей работы я попрошу папу навсегда вычеркнуть в паспорте Кая слово «хищник».