Утро. Цветной бульвар. Мы ждем папу. Он пошел в Главк за разнарядкой. Разнарядка – разные ряды. Вот на Центральном рынке молочные, овощные, фруктовые, цветочные ряды. Разнарядка настоящая. А в цирке разнарядка – бумажка, где написано название города: скажем, «Алма-Ата». И мы едем в Казахстан. Если путь далекий, едем в товарном поезде: папа сам следит за морскими львами. Мне очень нравится такая дорога. Один деревянный вагон вмещает два слона, ослика

Пиколлё, ламу, наших собак: африканскую ливретку Слоника и мою дворняжку Майку. Они занимают лучшие места, а мы втроем: папа, мама и я устраиваемся на сене в дальнем углу. Мама хитро придумывает Дорожную квартирку. Стена из квадратных тюков прессованного сена. В стене даже есть окошечко. На окошечке легкая, шуршащая от крахмала марля. Из чемоданов и фанеры сделан стол. Сено прикрыто попоной и ничем не отличается от тахты, даже сверху висит ночничок – он включается от аккумулятора папиной машины «эмки». Веселая, с дымком, разноголосицей гудков, криками маленьких базарчиков дорога. Топленое молоко с румяной коркой в кринке, цыплята с ароматом русской печи, редиска, репа, наконец, яичница и кофе, которые мама готовит на спиртовке, необыкновенно вкусны под чечетку колес товарного поезда.

Рано-рано, когда в окно, что почти вровень с потолком вагона, врезается первый, еще неяркий луч солнца, я протягиваю руки, и тотчас из-под марли появляются две дырочки хобота.

– Доброе утро, Лили! – улыбаюсь я хоботу.

– Подъем, Наталья, подъем! – еще с закрытыми глазами командует папа.

Мы умываемся. Папа смотрит на Мирзу, вздыхает:

– Растет, ничего не скажешь, растет слонишка. Видишь, уже спиной крышу подпирает.

– Да, – соглашается мама, – помнится, я где-то видела картинку: мир держится на китах, слонах и еще ерунда какая-то. Мирза сейчас будто с этой картинки: весь состав на спине держит. Ишь, важная, надутая, даже присмирела. Голубчики, завтракать: Наташе – омлет, папе – кофе с бутербродами, а слонам – восемь буханок хлеба.

– А Пиколлё, – добавляю я.

– За него волноваться нечего. Полюбуйся. – Мама протягивает Лили буханку. Слониха разламывает ее, чтобы поделиться с Пиколлё.

– Лилечка, хорошая моя, добрая! – Я в порыве нежности хочу броситься к ней, но папа останавливает меня.

– Не смей ей мешать. Рассердишь, пеняй на себя. Слоны завтракают, а ты лезешь к ним.

– А что она мне сделает?

– Харакири! Так, так и так. – Папа подхватывает меня на руки, зарывает в сено. – Так, и нет человека.

– Неправда, – кричу я и прячусь у Лили за ногой.

Папе уже не до меня. Он нервничает, когда же переезд

или полустанок со сменой паровоза. Папа спешит к морским львам. Им нужна вода. Ведь переезжают они в клетках, получая в день две-три поливки из шланга. Их выразительные глаза молят о воде.

Полустанок, раскрываются двери. Соскакивает с вагона папа, и вслед на свежий воздух тянутся два хобота, а вслед за ними ослиная морда.

– Гляди-кась, чисто зоопарк везут, – в изумлении останавливается стрелочник.

Иногда по вагонам случайно проходят люди. Долгий разъезд превращается в короткий спектакль, который папа с гордостью именует: «Цирк на сцене!» А сцены – нет. Есть платформа с реквизитом: на ней и идет всегда в темпе представление: любимица папы собака-математик, черный доберман Нора, два танцора, розовых пеликана, бурый злыдень – медведь Беби и легкие пластичные куницы Макс и Мориц. Представление – удовольствие для всех: зрителям – диковинка, папе – работа и радость, что можно хоть немного заполнить утомительные сутки без репетиций, животным – разминка. А мне? Мне – десятки приключенческих историй, что неизменно возникают в любом вагоне необыкновенного состава.

Новые встречи, земля, увиденная такой, как есть, с полями, озерцами, лесами, луговинами, реками. Букет полевых цветов, что я срываю сама у полотна железной дороги. Люблю дорогу! Хочу скорей в дорогу!

– Мам, куда мы поедем, а? На чем поедем? – тереблю я маму.

Мы сидим на лавочке. Цветной бульвар, возле цирка.

– Далеко, отсюда не видно.

Мама утомилась отвечать на мои вопросы. Очень долго нет папы.

– Мам, почему цирки всегда рядом с базаром? – не унимаюсь я.

– Не всегда. Только те, которым много-много лет. В старину считалось, будто где людно, там и цирку место, иначе прогорит сезон, не будет денег, настанет голод. Да и базар был ровня цирку.

– Базар, людно! – Я гляжу на ворота Центрального рынка. Не суетясь, плавно течет движение людей. Сумки, авоськи сначала с впалыми боками появляются с рынка раздутыми, щеголяя пестрой снедью. Одна краше другой. Мимо нас тоже проходят люди: спокойно, по-деловому, или не спеша прогуливаясь с малышами. Мама щурится на солнце, я – считаю прохожих: 29–45.

А папы все нет. И вдруг… смятение, водоворот людей. Словно какой-то магнит их собирает в толпы. Лавина выливается с базара, бегут из цирка, бегут со сквера, бегут к Трубной площади.

– Наташа, что-то случилось. Тревога! – Мама тянет меня за руку, мы спешим к цирку.

– Юра! – Мама припадает к папе. – Что, что случилось?

– Война, Зина! – говорит папа.

В руках у него разнарядка. Я читаю «Смоленск». Мы проходим по улицам. Возле столбов с черными громкоговорителями насупившиеся стайки людей. Папа торопит нас, а мамина поступь сегодня тяжелее, будто несет мама непосильный груз. В доме все вверх дном, мы разыскиваем папе рюкзак, и мама потом собирает его так, словно папа уходит от нас на всю жизнь.

– …Особенно Лилька. У нее больное сердце. Чтобы не было перебоев с питанием для слонов, и еще морские львы. Следи за ними, как всегда. Что полегче в номере, пусть Исаак Бабутин передает Наташе. Она может выйти даже со слонами, тогда Мирза должна быть на глазах у тебя или Исака. За Лили я не боюсь. Медведи, гепард, «Сон охотника» – это сам Исак, – диктует папа свою волю. Он идет добровольцем на фронт. Мы его провожаем. Вот и здание. Ленинский райвоенкомат.

– Мама, это фронт? – тихо, шепотом спрашиваю я.

– Нет, Наташа, здесь опять папа будет ждать разнарядку, но не работу. Папа уходит на войну.

Я и мама островок, и таких островков много, они еще не покрыты половодьем, что начинается у самого здания. Там слезы, гармоника, боль, здесь – мучительное ожидание неминуемой войны.

– Мама! Папа вышел, – кричу я, бросаясь в толпу. Высокая папина фигура затерялась в ней на мгновение и вот снова выросла перед нами. Мы медленно уходим домой.

– Почему же я не с ними? Почему работник тыла. Объясни мне, Зина, – папа растерян, ожесточен.

– Так, значит, надо. У каждого свой фронт. – Твердый мамин голос и новое выражение глаз действуют на папу.

– Они мне сказали почти то же самое. «Здесь вы больше необходимы». Придется с первым поездом выезжать в Смоленск.

Вокзал в сизом папиросном дыму. Пассажиры. Нет обычной сутолоки, пестроты. Только шинели, шинели и четкий гуд строевого шага. Вокзал сегодня строже, перрон сосредоточеннее, и пути, которые всегда перед отъездом играли с моими глазами в салочки, извиваясь, убегая, переплетаясь и растекаясь вдали, пути ушли сегодня под составы. Платформы полны жухлой зелени шинелей. Путь один: на фронт!

Война – она ставила свои печати на каждый дом. Белокаменный невысокий Смоленск с окнами в бумажных крестах, с воплями сирен и уханьем близких взрывов. Вражеские самолеты, полеты которых походят на цирковой номер, высоко кружат в небе, вдруг летят к земле, словно сорвавшись с трапеции, и движутся над потоками ошеломленных людей, забавляясь дикой погоней.

Перед представлением папа взял меня с собой постоять у входа. Он нервничал. Невдалеке от цирка, в чьих-то палисадниках, цвели июньские несрезанные букеты.

– Кому теперь все это нужно? Цветы, цирк. Как они нелепы сейчас и не вяжутся с настроением. Теперь только один страшный, черный граммофон-цветок для глаза. – Папа смотрит на столб с рупором громкоговорителя. Тревожное таилось в его гулких хрипах. Позже я узнала, почувствовала, о чем говорил мне папа. Да, граммофон этот мог цвести только двумя красками для глаза: черной – ненавистью и красной – победой.

Теперь только лица на плакатах улыбались счастливой улыбкой, но ведь то были плакаты десятидневной давности – уже довоенные. У артистов лица были совсем Другие, даже в манеже присутствовало строгое биение напряженного дня. И зритель шел в цирк. Люди шли сюда передохнуть, готовясь к долгой дороге.

Фронт подступал. Мы замечали его близость по взрывам, воронкам, обломкам домов. Наша Лили стала дружинницей. Она выходила с папой на новую работу. Была на шоссе тягачом, помогая эвакуировать детсад, разбирала разрушенные дома, находя живое, что оставалось под ними. И однажды в цирковом дворе потушила зажигалку. Пока несли песок, Лили спокойно набрала в хобот воды и, будто владея пожарным шлангом, потушила бомбу.

Папа и Лили для нас с мамой стали неделимы. Всюду вместе – слон и дрессировщик. И вот случилось следующее. Представление. Сложный трюк двойного баланса. Шесть тумб метровой высоты. На них ничем не закрепленная перекладина. На перекладине посредине – папа. Лили должна осторожно перейти через него. Тягучие аккорды сгущают ощущение тяжести трюка. Неожиданно врывается вой сирены. Слон замирает, подняв ногу для шага. В цирке гаснет свет, начинается сумятица в публике.

Мама прижалась к занавесу.

– Что же будет? – шепчут ее губы. – Сорвется папа. Ведь упадут оба – тогда…

Жуткое тогда… Я знаю – тогда не будет у меня папы. А если сорвется одна Лили, конец тот же. Мы с мамой не замечаем от волнения вспыхнувшего света, не слышим музыки и неровных аплодисментов.

Лили – чуткое, благодарное существо – спасла папе жизнь. Она в темноте исполнила свой трюк, неслышно и четко, что даже папа не распознал ее ног быстро промелькнувших над ним. Вспыхнул свет, а Лили была на другом конце перекладины.

Лили стала членом нашей семьи.

Наутро – приказ: срочно вывезти животных из города! Спасать государственную ценность.

Состав был подан. Но как вывозить, если единственное средство перевозки – один тарахтящий грузовик, на котором привозили корм животным.

И снова Лили, Мирза, верблюд и даже мои пони трудятся: на спинах, горбах, повозках вывозят на вокзал реквизит и клетки. Идет непонятная кавалькада с грузом в толпе людей, нагруженных не меньше. Вокзал близко – подать рукой. Опять бомбежка. Отец охрип от окриков: «Вперед, вперед!» Животные шарахаются в стороны. «Внимание, вперед!» Лили ведет колонну. Над нами три самолета. Фашисты. Вот они близко. Мне кажется, что я вижу летчика. Он улыбается. Нет, кривится от смеха и прищур у него гепарда.

«Жжиг, жжиг», – со свистом летят пули.

– Мамочка, Малышка!

Живой, веселый конек, я вела его. И вот он, хрипя, повалился наземь. А рядом лама: и странно, с недоумением тянет шейку, которую держит рука рыжего униформиста Васи. Рука, придавленная развороченным бассейном. Вася – исчез.

Я кричу, вырываюсь из цепких маминых рук.

– Скорей, скорей, Наташа! – тащит меня мама. Я упираюсь, меня притягивает Малышка, которого уже у меня нет.

Неспокойная, жуткая дорога в набитом битком товарном вагоне. Бред во сне. Бессвязность в разговорах.

– Малышка! – твержу я, не переставая видеть челку, разметавшуюся от ветра. А летчик смеялся.

– Папочка! Он убил Васю, Малышку и смеялся?! – Я содрогаюсь, ищу успокоения у папы. – Он прострелил Лили ноги и смеялся? Папа, папа, – рыдаю я. – Он человек? – спрашиваю я, не потому что меня мучает детское любопытство, нет, я хочу навсегда понять: может ли такое сделать человек?

– Он – фашист! Самый омерзительный, «веселый» хищник – гиена! – с болью и отвращением объясняет мне папа.