Сорок минут назад папу порвал морской лев Пашка. Я плачу в страхе у занавеса, тут же лежит папин белый чулок, теперь похожий на кровавое месиво. Бинты, йод. На секунду из-за занавеса появляется папа. Он разгорячен, от волнения не чувствует боли… Сколько выдержки в маме, она безмолвно бинтует папину ногу. Руки ее кажутся спокойными, и только синеватые веки дрожат от напряжения.

– При папе чтоб ни единой слезы! Он работает. Прекрати сейчас же! – приказывает мне мама.

Бинты, кровь, мамин голос: «Затяните паузу, «Сон охотника» без лошади».

Короткие наказы выполняются моментально. За ними – логика. Дуров обессилел от потери крови, ему трудно подняться на лошадь, прыжок с которой из-за раненой ноги невозможен. Но номер не выпадает из аттракциона. Идет своим: чередом, как другие. И только концовка представления и.» та. Четвероногий чуткий друг, слониха Лили, сгребла хоботом папу и вынесла за кулисы.

В гриме, в костюме с белым жабо и золотой накидкой, лежит папа на носилках. Скорая помощь. Мама бросает мне на ходу ключ от гардеробной. И вот я одна, сжавшись в комок, всхлипывая, сижу на сундуке. Чьи-то теплые руки обнимают меня за плечи. Я вскидываю голову: тетя Лида Запашная, Нонна, Славик рядом со мной. Артисты не растятся, ожидая вестей из больницы. Во втором часу ночи возвращается оттуда мама.

– Что? Что? Как Юрий Владимирович? – обступают ее со всех сторон.

– Пока хорошо. Операцию сделали. Только завтра будет ясно.

Мы не идем с мамой в гостиницу. Ночь в цирке. Трудная ночь, я впервые вижу, как плачет мама: сухие глаза и безутешные слезы. Сжатые губы, и гулкое, частое дыхание. Я делаю вид, что сплю, и мама осторожно выходит из гардеробной.

Я тихо прокрадываюсь за ней. Она проходит одна на конюшню. Оправит сено, вылезшее из клетки, заглянет в стойло, погасит яркую лампу у слонов, оставив им синий ночничок, и, остановившись у морских львов, долго, не вытирая слез, глядит на них, потом заботливо покрывает клетку брезентом. Тут я не выдерживаю и, бросившись к брезенту, пытаюсь стащить его с клетки.

– Пусть простудятся, пусть! Это он порвал папу. Ненавижу!

Мама молча оправляет брезент.

– Ты хочешь, чтобы папа потерял морских львов, что бы у папы было горе?

– Нет! Нет!!!

– Тогда научись понимать. Пашка только животное. Ему не дано ощущение долга.

Папа знает: необходимо отработать пять представлений в день. Необходимо потому, что война. Потому что долг каждого сейчас – делать все, даже невозможное, ради победы. Но ведь Пашке этого не объяснить. Он устает. Он злится. Ему хочется понежиться в клетке, он уже почувствовал весеннее солнце, а папа заставляет его пятый раз отрабатывать так же хорошо, как на первом представлении.

– Мама, но как же он мог?

– Порвать? Он обозлился, схватил папину ногу, прокусил. Отпустил, разжал зубы, а папа снова заставляет его сделать трюк. И Пашка от злости щелкнул несколько раз пастью да и искромсал всю ногу.

– Мамочка, это страшно!

– Да, очень. Только бы не было гангрены. Папа потерял много крови.

– Почему ты сразу не отправила его в больницу? Почему он работал до конца?

– За что укоряешь меня, Наташа? Представь себе, зритель пришел передохнуть, отвлечься от тяжелых дум у нас в цирке. А тут случилось несчастье. И вместо полной разрядки зритель уйдет подавленным, напуганным. Вот папа и не дал почувствовать зрителю случившегося. Папа был на посту. А пост в цирке сейчас один: максимум бодрости зрителю.

Папа был на посту. Мама поддержала его, а теперь она всю ночь проводит в цирке с животными, черпая в заботе о них силы и успокоение. Укус морского льва опасен. Ведь чистишь свежую рыбу, наколол палец – и уже нарыв, а у папы клыками располосована нога. Врачи опасаются гангрены.

Пять дней я работаю вместе с папиным ассистентом Исааком Матвеевичем Бабутиным. Папа в больнице. Мама едва успевает следить за кормежкой животных, репетициями, представлениями. Каждый день она ездит к папе. Папа поправляется.

Я чаще встречаюсь с Натальей Петровной. Я люблю ее, мне очень хочется, чтобы она улыбнулась. Папе легче, и я на радостях стараюсь скорей подготовить гепарда. Кай совсем стал ручным. Он позволяет детям играть с собой, ласково облизывает добрые руки Натальи Петровны, и мне позволяет делать с ним все, что угодно. Играя с Каем, я придумала трюк. Чехарда. Я прыгаю через Кая, потом стою во весь рост, и он прыгает через меня, а после катится на огромном серебряном шаре и, спрыгнув в повозку, объезжает лихим седоком весь манеж. Его везет страус Эму. Наталья Петровна придумывает мне костюм. Я – маленький укротитель в венгерке. Черные сапожки, бархатная куртка и алая накидка. Только нет в руках хлыста или стека. Я снимаю с рук перчатки, и по малейшему взмаху их Кай проделывает трюк за трюком. Как будет доволен папа, увидев мою новую работу. Даже Наталья Петровна мне аплодирует на репетициях.

А весна бежала вслед за нами, вилась поземкой у состава. Мы ехали на Май в Москву. Снова мы с мамой стоим у подножия цирка на Цветном бульваре. Кипит рядом базар, кругом оживление, и улыбки, улыбки. Мне кажется, что все танцуют или у каждого сегодня день рождения. Да, сегодня 9 мая – день рождения первого мирного утра.

В цирке будет премьера. В двенадцать часов общественный просмотр.

Папа работает в русском костюме, и поэтому в гардеробной спокойно висит клоунский традиционный дуровский наряд с жабо, пожелтевшим от времени, похожим на увядшие лепестки хризантемы. Мама повесила его для ба- бани, чтобы, войдя в гардеробную, бабаня могла посидеть у гримировочного столика, припоминая свою жизнь в цирке.

За дверью гардеробной шутки, смех. Из репродуктора властный, зычный бас Александра Борисовича Буше: – Юрий Владимирович, нее готово! Антракт кончается. Спускайтесь вниз. – Папа ведет бабаню, они идут, обнявшись.

– Зина, посиди и ты с бабаней хоть один раз за все годы в зрительном зале! Подари себе этот просмотр. – Папа с такой благодарностью заглядывает в родные мамины глаза, в которых сегодня столько веселых, солнечных зайчиков, что я прижимаюсь к маминой руке и крепко целую ее.

– Нет уж, голубчик. Мы с Зиной вдвоем будем стоять у занавеса. Дай и мне радость премьеры. – Бабаня смеется и плачет, гладит папины плечи и, вздохнув, добавляет: – Хорошо хоть Наташа в дуровском. Приму ее с манежа, прижму, и все оживет, все.

– Юрий Дуров, ваш номер, – раздается команда, и на тройке вороных коней вылетает из-за занавеса папа, взмывая вихрь опилок. Вот во весь опор остановилась тройка. Папа вспрыгнул на облучок. Кафтан его вспыхнул радугой. Полились слова монолога:

Пролетела за кулисы мимо нас тройка.

Бабаня стряхнула с папиного кафтана опилки. При гладила разметавшиеся пряди волос. Мама подала шамбарьер, и аттракцион замелькал, потрясая разнообразием животных. Я в щелочку занавеса рассматриваю людей, пришедших на просмотр. Зрительный зал – сплошная улыбка.

Щелочка в занавесе исчезла. Занавес распахнулся: то мама принимает с манежа слонов. Бабаня помогает папе переодеть кафтан. Подкатывают клетки с морскими льва ми, и над моей головой раздается:

– Наталья Дурова! Ваш номер!

Я слышу голос Буше сердцем. Оно замерло, а потом, по ка я шла с Каем к манежу, гулко отбивало: «Вага номер! Ваш номер!»

Я так волнуюсь, что не вижу зрителей. Вот я уже у бабани, зарываюсь лицом в ее пахнущий духами атласный халат. Работала я или нет. Работала! Я сознаю это только, видя, как уводят на конюшню Кая.

Просмотр окончен. Режиссер Борис Александрович Шахет поставил нам «отлично».

Поздравления! Большой день только начался. И в его разгаре вдруг изменилась моя жизнь. Папа вместе с ненужными костюмами, при всех, сдал в костюмерную и мой костюм.

– Что? Разве она не будет работать? – удивилась бабаня. Мама вздохнула.

– Нет! Теперь ей придется учиться. Цирку нужна культура. Окончит школу. Выберет дорогу.

– Юрий Владимирович! Гепард – хороший, добротный номер. Выпустите ее в манеж, – убеждает папу Шахет. Но папа непреклонен.

Бабаня успокаивала меня: ведь если папа уедет, животные есть в Уголке. Я буду часто к ней приходить. Но я упрямо отворачиваюсь и, наконец, убегаю из гардеробной к Лили, в слоновник. Я чувствовала объятья теплого хобота и понимала, что никакие животные в Уголке не смогут мне заменить Малышки, Лили, Кая, – ведь я ничем с ними не связана. А здесь – работа и жизнь!

– Лили! Лилечка! – Мне хотелось заплакать. Но я не плакала. Я про себя твердила клятву: «Навсегда. Навсегда в цирке. Я буду все делать так, чтобы скорее, скорее сердцем услышать:

«Наталья Дурова! Ваш номер!».