Человеку, согласно старинным представлениям, или, вернее, общепринятой библейской формуле, отмерено семьдесят лет. Число это так укоренилось в сознании нашей расы от частого повторения, что кажется самой неоспоримой истиной. Между тем человек, даже будучи во власти иллюзии, именуемой смертью, самой природой создан, чтобы пятикратно пережить время собственной зрелости, и способен жить так же долго, как и его душа – если бы он только знал, что живет именно душа, что возраст – иллюзия, что смерти нет. Однако данная идея человеческой расы, выведенная из непонятно каких материалистических заблуждений, остается устойчивой, и в соответствии с этой воспринимаемой с таким страхом математической формулой ежедневно регистрируется множество смертей.

Лестер этой формуле верил. Он находился во власти иллюзии, что умереть следует в соответствии с предписанием. Все умирают. Чем он лучше? Его возраст приближался к шестидесяти годам. Он думал, что жить ему остается в лучшем случае лет двадцать, а то и меньше. Но он прожил свою жизнь в комфорте и чувствовал, что жаловаться не на что. Если смерть неизбежна, то пусть приходит. Он готов встретить ее в любой момент и не станет ни жаловаться, ни сопротивляться. Жизнь в большинстве своих аспектов так или иначе лишь клоунада.

Он признавал, что по большей части она только иллюзия – что было несложно доказать. Иногда подозревал, что она иллюзорна целиком. Устройством своим она очень напоминала сон, это правда, иногда даже настоящий кошмар. Всем, что имелось в его распоряжении, чтобы поддерживать представление о ее реальности, час за часом и день за днем, были контакты с теми или иными предположительно материальными ее проявлениями – людьми, собраниями совета директоров, индивидами и организациями с их разнообразными планами, светскими мероприятиями его жены. Летти любила его как великолепный экземпляр умудренного жизнью философа. Она, как и Дженни, обожала то солидное, уверенное, флегматичное настроение, с которым он встречал любые неприятности. Ни удачи, ни неудачи Лестера внешне не возбуждали и не беспокоили. Он не желал бояться. Он не желал отказываться от своих убеждений и чувств, его обычно приходилось заставлять, но он, даже иной раз поддавшись, не терял убежденности. Он не желал делать ничего – только, как он всегда говорил, «смотреть фактам в лицо» и сражаться. Заставить его сражаться, раз уж иначе нельзя, было несложно – но только в виде упрямого сопротивления. Его планом было до последнего сопротивляться любым попыткам к чему-то его принудить. Если в конце концов все же приходилось сдаться, он это вынужденно делал, но его взгляды на ценность того, чтобы не сдаваться, оставались неизменными даже после капитуляции.

Его представления о жизни все еще оставались решительно материалистическими, глубоко основанными на телесном комфорте, и он, как всегда, по-прежнему хотел для себя всего самого лучшего. Если мебель и предметы обстановки хоть чуть-чуть утрачивали лоск, он предпочитал все вынести и распродать, а в доме устроить ремонт. Если он путешествовал, его ничего не должно было раздражать, насколько это вообще возможно. Впереди должны были двигаться его деньги, прокладывая гладкий путь. Он не любил споров и бессмысленных разговоров, которые называл «пустой болтовней». От всех требовалось либо обсуждать с ним интересные темы, либо помалкивать. Летти его очень хорошо понимала. По утрам она могла взять его за подбородок или тряхнуть руками его тяжелую голову, сказав ему при этом, что он, конечно, зверь, но зверь очень милый.

– Ну да, ну да, – ворчал он. – Я и сам знаю. Надо полагать, я и впрямь животное. А ты сегодня просто ангельский образчик тонкого суждения.

– Ну, хватит тебе, – отвечала она, поскольку он мог резать, как бритва, причем совершенно без намерения обидеть. После чего ему хотелось ее приласкать, как раньше Дженни, ведь в конце концов, даже несмотря на ее энергичную жизненную позицию и понимание того, как все должно быть (и как не должно), она, как он осознавал, более или менее от него зависела. Ей же всегда было так ясно, что он без нее вполне способен прожить. По доброте душевной он пытался это скрывать, делать вид, будто нуждается в ее присутствии, но было очевидно, что на самом деле он легко мог бы от нее избавиться. Но Летти действительно нуждалась в Лестере. В этом ненадежном и меняющемся мире быть рядом с чем-то столь прочным и основательным, как этот медведь, для нее кое-что значило. Это было все равно что находиться рядом с теплым светом лампы среди темноты или близ яркого костра на морозе. Лестер ничего не боялся. Он чувствовал, что знает, как жить и как умереть.

Вполне естественно, что подобный характер во всем проявлял себя самым твердым и материальным образом. Поскольку его финансовые дела находились в полном порядке, а большая часть активов представляла собой акции крупных компаний, где советы самого серьезного вида директоров требовались лишь для того, чтобы одобрять энергичные усилия амбициозных управляющих, он мог позволить себе много отдыхать. Вместе с Летти они обожали выезжать в Америке и Европе на воды – вначале, пока дела требовали обустройства, курорты были преимущественно американскими: Хот-Спрингс в Арканзасе, Хот-Спрингс в Вирджинии, Саратога, Сан-Бернардино, Палм-Бич; в Европе же Баден-Баден, Карлсбад, Схевенинген, Монте-Карло, Ривьера. Он начал немного поигрывать, поскольку обнаружил, что, ставя заметные суммы в зависимость от поворота колеса или удачного вращения шарика, можно неплохо отвлечься; и все больше полюбил выпить, не в том смысле, который вкладывают в это слово пьяницы, но для удовольствия, в свете, с каждым из друзей, по любому поводу и при всякой встрече. Если это был не неразбавленный виски, он склонялся к напиткам посолидней – шампанскому, шипучему бургундскому, дорогим пузыристым белым винам. Пищу ему требовалось подавать наивысшего качества – супы, рыбу, закуски, мясо, дичь, десерты, – и он давно уже пришел к выводу, что повара стоит иметь самого высокооплачиваемого. Наконец они нашли французского искусника, Луи Бердо, прежде служившего в доме одного из выдающихся бакалейных королей, и наняли его. Лестеру это обходилось в сотню долларов в неделю, но на любые вопросы он отвечал лишь, что жизнь у него одна.

Проблема подобной ситуации и подобного настроения заключалась в том, что она не требовала никаких изменений и никаких улучшений, всему было предоставлено плыть по течению к неопределенному концу. Женись Лестер на Дженни и прими для себя весьма скудный доход в десять тысяч годовых, он бы до самого конца поддерживал ровно такое же настроение. Это привело бы его к полному безразличию по отношению к светскому обществу, к которому он сейчас по необходимости принадлежал. Он плыл бы по течению вместе с несколькими подходящими ему характером приятелями, которые принимали бы его таким, каков он есть – добрым малым, – так что Дженни в результате жила бы даже не в таком достатке, как сейчас.

Одной из любопытных перемен стал перенос Кейнами своей резиденции в Нью-Йорк. Миссис Кейн очень подружилась с группой неглупых женщин, принадлежащих к списку то ли четырехсот, то ли девятисот богатейших семейств восточных штатов, и они принялись советовать и убеждать, что ее деятельность будет лучше вести именно там. В конце концов она согласилась и сняла дом на 78-й улице рядом с Мэдисон-авеню. Она набрала, поскольку это привлекло ее новизной, полный штат ливрейных лакеев, как принято в Англии, и обставила в доме каждую комнату в стиле определенной эпохи. Лестер, видя это тщеславие и страсть пускать пыль в глаза, лишь усмехался.

– И ты еще говоришь о своей демократичности, – проворчал он однажды. – В тебе демократичности столько же, сколько во мне религиозности, то есть полный ноль.

– Что это ты такое утверждаешь? – возразила она. – Я демократична. Но мы все принадлежим к определенному классу. Включая тебя. Я всего лишь принимаю логику ситуации.

– Скажи еще, логику своей бабушки! По-твоему, дворецкий и швейцар в алом бархате так уж в данном случае необходимы?

– По-моему, да, – ответила Летти. – Их требует, может быть, и не прямая необходимость, но сам дух ситуации. К чему этот скандал? Ты сам первый настаиваешь на совершенстве и скандалишь всякий раз, когда с порядком вещей что-то не так.

– Когда это я скандалил?

– Я не имею в виду – буквально. Но ты требуешь совершенства – точного соответствия духу ситуации, и сам это знаешь.

– Может, и так, но при чем тут твоя демократичность?

– Я демократична и буду на том настаивать. Дух мой так же демократичен, как и у любой женщины. Просто я вижу вещи такими, какие они есть, и ради удобства стараюсь им как можно лучше соответствовать, как и ты сам. Нечего бросаться камнями у меня в стеклянном доме, гадкий мальчишка. Твой собственный настолько прозрачен, что я вижу каждое твое в нем движение.

– Это я демократичен, а ты нет, – продолжал он ее дразнить, хотя целиком одобрял любой ее поступок. В своем мире, как ему иной раз казалось, она была куда лучшим управляющим, чем он – в своем.

Подобное движение по течению – вина, обеды, те или иные целебные источники, поездки в тот город и на эту встречу – в конце концов изменило его тело, которое из бодрого, подвижного, сбалансированного организма превратилось в такой, где любую необходимую функцию подавляли многочисленные вредные вещества. Его печень, почки, селезенка, поджелудочная железа – по сути, все органы вместе – несли уже какое-то время непосильную нагрузку, обеспечивая пищеварение, переработку питательных веществ и вывод из тела отходов. В последние семь лет он растолстел. У него ослабли почки, а также артерии мозга. Следуя диете, должным образом упражняясь и поддерживая в себе правильное настроение, Лестер мог бы дожить до восьмидесяти или девяноста лет. Он, однако, позволил себе постепенно сползти в такое состояние, где самая легкая хворь быстро свела бы его в могилу. Именно этим все через два года после переезда в Нью-Йорк и кончилось.

Случилось так, что он и Летти отправились с группой светских знакомцев в круиз на север Норвегии. Лестер, поскольку Уотсон постоянно с ним связывался по вопросам бизнеса, решил в конце ноября вернуться в Чикаго, предоставив жене самой путешествовать далее по Европе. Они должны были вновь встретиться в Нью-Йорке перед Рождеством. Дела требовали его примерно двухнедельного присутствия, после чего он мог быть свободен. Он написал Уотсону, что приезжает, и снял себе номер в «Аудиториуме». Поскольку дом в Чикаго они продали, больше там остановиться было негде.

В один из дней в самом конце ноября, когда Лестер уже успел разобраться со множеством вопросов и существенно наладить свои дела, с ним случился приступ того, что вызванный к нему доктор назвал кишечной коликой – обычно этот симптом свидетельствовал о каких-то других проблемах с кровью или одним из органов. Что послужило причиной в данном случае, очевидным не было. Он, однако, с самого начала испытывал сильную боль, так что были использованы обычные средства ее смягчить. Ему ставили компрессы из пропитанной горчицей красной фланелевой ткани, давали лекарства. Он почувствовал определенное облегчение, но его отчего-то беспокоило ощущение надвигающейся катастрофы. Он велел Уотсону, большую часть времени бывшему рядом, телеграфировать жене – он приболел, но ничего серьезного. По совету доктора он воспользовался услугами сиделки. Его японский слуга Кодзо стоял на страже у двери, чтобы никто его не беспокоил. Было очевидно, что Летти сможет оказаться в Чикаго самое раннее недели через три. Он чувствовал, что ее уже не увидит.

Любопытно, что он постоянно думал в это время о Дженни, не только оттого, что находился в Чикаго, но поскольку мысленно никогда с ней не расставался. Закончив со своими делами, он намеревался повидаться с ней, прежде чем уедет из города. Он уточнил у Уотсона, как у нее дела, и был проинформирован, что все в порядке. Она живет спокойной жизнью и выглядит вполне здоровой, сказал Уотсон. Лестер подумал, что хотел бы ее увидеть.

Мысль эта делалась все сильней по мере того, как день проходил за днем, а лучше ему не становилось. Время от времени с ним случались сильные приступы, от которых весь живот сводило невыносимой болью, после чего он чувствовал себя очень слабым. Доктор несколько раз делал ему уколы кокаина, чтобы облегчить ненужные страдания.

После одного из таких приступов он призвал к себе Уотсона, попросил его отослать сиделку и сказал:

– Уотсон, прошу вас оказать мне услугу. Спросите у миссис Стовер, не пожелает ли она прийти сюда, чтобы меня повидать. Отправляйтесь к ней и постарайтесь ее привезти. Рекомендую после обеда и, пока она будет здесь, отпустить сиделку и Кодзо. Если она придет в другое время, я хочу, чтобы ее впустили.

Уотсон его понял. Ему было приятно видеть такое проявление чувств. Он жалел Дженни. Он жалел Лестера. Иногда он задавался вопросом, что подумал бы мир, узнай он о таком проявлении романтичности со стороны столь выдающегося человека. Лестер был очень приличным. Он сделал процветающим самого Уотсона. Последний был только рад как-то ему услужить.

Он немедленно вызвал экипаж и отправился к Дженни домой. Ее он застал поливающей цветы, на лице ее по причине такого неожиданного визита изобразилось удивление.

– Я приехал по довольно деликатному поручению, миссис Стовер, – сказал он, используя имя, под которым ее здесь знали. – Ваш… то есть, мистер Кейн сильно болен, он сейчас в «Аудиториуме», его жена в Европе, и он попросил меня приехать сюда и позвать вас. Если можно, он хотел бы, чтобы вы поехали со мной. Вы сможете это сделать сейчас?

– Конечно, – сказала Дженни, и ее лицо надо было видеть. Дети находились в школе, пожилая экономка, шведка миссис Свенсон, – на кухне, ей ничего не мешало. Но ей сейчас в подробностях вспомнился сон, виденный несколько дней назад. Во сне казалось, что она находится посреди темного и загадочного водного простора, очутившись там непонятно как и на каком судне, но вокруг была вода – неподвижная, красивая гладь – огромная масса безмолвной воды, над которой висело нечто вроде тумана, хотя он больше напоминал клубы дыма. Она услышала, что вода чуть плеснула, или вздохнула, или шелохнулась, а потом из окружающей мглы появилась лодка. Она была маленькая, без весел или какого-то двигателя, а в лодке были ее мать, Веста и кто-то еще, кого она не могла различить. Лицо матери было бледным и печальным, как это нередко случалось при жизни. Она грустно и жалостливо посмотрела на Дженни, и та вдруг поняла, что третьим в лодке был Лестер. Он мрачно смотрел на нее с выражением, которого она никогда не видела у него на лице, а потом ее мать произнесла: «Что ж, нам пора». Лодка тронулась, ее охватило чувство огромной потери, и она воскликнула: «Мама, не бросай меня!»

Но та лишь взглянула на нее глубокими, печальными, неподвижными глазами, и лодка исчезла.

Дженни вздрогнула и проснулась, едва ли не вообразив, что Лестер с ней рядом. Она протянула руку, чтобы его коснуться, но тут же села в темноте и принялась тереть глаза, поняв, что одна. Ею все еще владело сильное чувство отчаяния. Через какое-то время она снова легла, однако мрачное настроение не ушло. Оно преследовало ее два дня, а теперь, когда ей уже казалось, что ничего не случилось, появился мистер Уотсон со своей зловещей вестью.

Она отправилась одеваться и вскоре вышла снова, с видом столь же обеспокоенным, как и ее мысли. Она все еще очень приятно выглядела – милая добрая женщина, хорошо одетая и с красивой фигурой. Мысленно она так и не отдалилась от Лестера, как и он сам окончательно ее не забыл. В своих мыслях она всегда была рядом с ним, словно в те годы, когда они были вместе. Больше всего она любила вспоминать дни, когда он начал ухаживать за ней в Кливленде – дни, когда он силой захватил ее, словно пещерный человек свою самку. Теперь она мечтала сделать для него все, что только сможет. Ведь этот его зов оказался не только шоком, но и признанием. Он ее любит – он все равно ее любит.

Экипаж быстро пролетел по длинным улицам к дымному центру города. День был серым и пасмурным. Они прибыли в «Аудиториум», и Дженни сопроводили в номер к Лестеру. Уотсон был предупредителен. Он не настаивал на разговоре, предоставив ее собственным мыслям. В огромном отеле после столь долгого периода, когда она почти нигде не бывала, Дженни чувствовала себя не слишком уверенно. Войдя в номер, она взглянула на Лестера своими большими, серыми, жалостливыми глазами. Он лежал, опершись на две подушки, волосы на его большой голове, некогда темно-каштановые, чуть поседели. Он с интересом посмотрел на нее своими мудрыми глазами старика, в которых сиял свет сочувствия и любви, несмотря на утомление. Дженни почувствовала сильнейшее беспокойство. Его бледное лицо, слегка впалое из-за мук, резало ее будто ножом. Она взяла его за руку, лежавшую поверх одеяла, и сжала ее. Потом наклонилась и поцеловала в губы.

– Мне так жаль, Лестер, – прошептала она. – Так жаль. Но ты ведь не слишком болен, правда?

– Нет, все довольно плохо, – ответил он. – У меня насчет этой болезни нехорошее чувство. Никак не получается оправиться. Как твои дела?

– Ах, дорогой, все так же, – отозвалась она. – У меня все в порядке. Но тебе не стоит такое говорить. Ты поправишься, и очень скоро.

– Не думаю, – мрачно улыбнулся он. – Но ты присаживайся. Я хотел с тобой поговорить. Выздоровление меня не волнует. Я просто хочу снова с тобой разговаривать.

Она подвинула стул поближе к кровати, лицом к лицу с ним, и снова взяла его за руку. Казалось таким замечательным, что он решил за ней послать. Во взгляде ее читалась смесь сочувствия, любви и благодарности. Однако в сердце в это время таился страх.

– Не знаю, что может случиться, – продолжал он. – Летти в Европе. Я уже какое-то время хотел с тобой повидаться. Сюда я по делу приехал. Знаешь ведь, мы теперь в Нью-Йорке живем. А ты чуть плотней выглядишь.

– Да, Лестер, я старею, – улыбнулась она.

– О, это совершенно неважно, – ответил он, пристально на нее глядя. – Возраст не считается. Мы все в одной лодке. Важно, как мы чувствуем жизнь.

Он умолк и уставился в потолок. Небольшой укол боли напомнил ему о жестоких приступах, которые пришлось пережить. Много таких пароксизмов, как последний из них, он не перенесет.

– Я всегда хотел тебе сказать, Дженни, – продолжил он, когда боль прошла, – что не был доволен тем, как мы расстались. Судя по всему, мы поступили неправильно. Я не стал счастливей. Прости меня. Хотел бы я теперь, пусть даже ради собственного душевного спокойствия, чтобы я так не делал.

– Не говори так, Лестер, – возразила она. – Все в порядке. Разницы нет никакой. Ты был ко мне очень добр. Я не была бы рада, если бы ты потерял состояние. Это было невозможно. Мне куда лучше оттого, что все случилось как случилось. Мне было нелегко, но, дорогой, временами кому угодно нелегко. – Она остановилась.

– Нет, – сказал он, – это было неправильно. С самого начала все пошло не так, но твоей вины в том нет. Прости меня. Вот что я хотел тебе сказать. Я рад, что у меня есть такая возможность.

– Не говори так, Лестер, прошу тебя, – взмолилась Дженни. – Все в порядке. Тебе незачем просить прощения. И не за что. Ты всегда был ко мне добр. Стоит мне лишь подумать… – Она сжала его ладони. Ей вспомнился дом, который он арендовал для ее семьи в Кливленде, то, как он принял у себя Герхардта, деньги, которыми он ее с тех пор снабжал.

– Что ж, я высказался и теперь чувствую себя лучше. Ты – хорошая женщина и была очень добра, согласившись прийти. Я тебя любил. И люблю сейчас. Хочу, чтобы ты это знала. Может показаться странным, но ты единственная, кого я любил по-настоящему. Нам не следовало расставаться.

У Дженни перехватило дыхание. Эта исповедь была тем самым единственным, чего она ждала все эти годы. Тем самым, что могло все исправить – признание в их духовном, пусть и не в телесном, единстве. Теперь она сможет жить счастливо. И так же умереть.

– Ах, Лестер, – всхлипнула она и сжала его ладонь. Он ответил своим пожатием. Они немного помолчали. Потом он снова заговорил.

– Как твои двое сироток?

– О, с ними все замечательно, – ответила она, пустившись в подробное описание этих двух маленьких личностей. Он спокойно слушал, поскольку звуки ее голоса его утешали. Ее собственная личность была для него источником радости. Когда настало время уходить, ей показалось, будто он хочет, чтобы она осталась рядом.

– Уже уходишь, Дженни? – спросил он.

– Я точно так же могу и остаться, Лестер, – вызвалась она. – Я сниму здесь номер и отправлю записку миссис Свенсон. Все будет в порядке.

– Что ты, не надо, – сказал он, но она могла видеть, что нужна ему, что он не хочет оставаться один.

С этой минуты и до самого часа его смерти она не покидала отеля.