Течение событий за пятилетний период было отмечено явным расхождением занятий Лестера и Дженни в разных направлениях – за это время они естественным образом обустроились каждый в своей сфере, не поддерживая, или почти не поддерживая, тех взаимоотношений, на которые могли намекать их несколько встреч в «Тремонте». Светская и финансовая жизнь накладывала на него поначалу много ограничений. Она вела его путями, на которые ее усталую душу никогда не влекло. В то же время эти годы вернули ее к той чрезвычайно простой жизни, которая, как она однажды вообразила в Каире, снова ее ожидала. В очень приличном, но не слишком шикарном районе неподалеку от Джексон-парка, в Саут-сайде, стоял простой домик, где она уединенно жила в компании одной лишь приемной дочери, девочки с каштановыми волосами, взятой из «Западного приюта для лишенных поддержки», в чем ей оказал помощь мистер Дуайт Л. Уотсон, адвокат Лестера. Соседи по этому милому району знали ее под именем миссис Дж. Г. Стовер, поскольку она по размышлении решила, что от имени Кейн лучше отказаться.

Мистер и миссис Кейн, находясь в Чикаго, занимали красивый особняк на берегу озера, где в стремительной и временами едва ли не пиротехнической последовательности устраивались вечеринки, балы, приемы и ужины. Миссис Кейн была не только любительницей блестящей светской жизни, но и замечательным ее организатором. Она обладала острым умом, тактом и воображением, обзаведясь множеством друзей. Быть среди ее светских гостей считалось честью, которой многие жаждали и которой многие дорожили. Ее способность оценивать людей, к свету не принадлежащих, но заслуживающих приглашения и публичных одобрений, почти никогда ее не подводила.

Лестер же в известном смысле сделался любителем спокойного и полного удовольствий существования. Он вычеркнул из списка знакомых и партнеров всех тех, кто проявил себя с несколько сомнительной стороны, норовил фамильярничать, демонстрировал безразличие или попросту говорил лишнее в течение известного периода, от которого у него сейчас остались разве что воспоминания. Он был директором, а в ряде случаев и председателем совета директоров, девяти наиболее значительных финансовых и коммерческих организаций региона – «Объединенных двигателей Цинциннати», «Западных заводов тигельной стали», «Объединенной каретной ассоциации», Второго национального банка Чикаго, Первого национального банка Цинциннати и нескольких других, равных им по важности. Он никогда не принимал личного участия в деятельности «Объединенной каретной ассоциации», предпочитая действовать через представителя, вышеупомянутого мистера Дуайта Л. Уотсона, но очень этой деятельностью интересовался. Своего брата Роберта он не видел и не разговаривал с ним одиннадцать лет. Жившую в Чикаго Имоджен он не видел три года. Луиза, Эми, их мужья и кое-кто из близких знакомых были ему практически чужими. Фирму Найта, Китли и О'Брайена он к своим делам не подпускал никогда.

Дело в том, что Лестер, в дополнение к тому, что сделался несколько флегматичен, стал решительно скептическим в своих взглядах на жизнь. Он не мог понять, что это и зачем. В отдаленные от них эпохи случилась странная вещь. В процессе эволюции сами по себе возникли крошечные клеточные организмы, очевидно, размножавшиеся делением, быстро научились объединяться с другими, организовывать себя в виде тел – странных разновидностей рыб, животных и птиц, – пока наконец не научились организовываться и в человека. Со своей стороны, состоящий из самоорганизующихся клеток человек начал добиваться комфорта и иных аспектов существования посредством объединения и организации с другими людьми. Зачем? Одному богу известно. Вот он сам, одаренный необычным разумом и определенным количеством таланта, который унаследовал и определенное богатство – он считал теперь, что вряд ли того заслуживал, просто повезло. Но он не мог и утверждать, что этого богатства больше него заслуживал кто-то еще, поскольку он распоряжался им столь же консервативно, конструктивно и практично, как и любой рядом с ним. Он мог бы родиться бедным и тоже был бы доволен жизнью, как и любой рядом с ним – но не более того. Зачем тогда ему жаловаться, волноваться, размышлять – разве мир не движется поступательно вперед по собственной воле, независимо от него? Именно так и есть. А зачем ему в таком случае вообще беспокоить себя по этому поводу? Незачем. Временами ему казалось, что все вообще могло и не начинаться. Идея же воспетого Теннисоном божественного творения мало его привлекала, поскольку не была основана на фактах. Миссис Лестер Кейн была примерно того же мнения.

Миссис Дж. Г. Стовер, проживающая в Саут-сайде со своей приемной дочерью Роуз Перпетуей, не имела по вопросу смысла жизни определенного мнения. У нее не было той отчетливой рассудительности, которой обладали мистер или же миссис Лестер Кейн. Она многое повидала, много страдала, успела кое-то прочитать, но без особой системы. Ее сознание никогда не могло принять концепцию специализированного знания. История, физика, химия, ботаника, геология и социология не занимали у нее в мозгу отдельных разделов, как у Лестера и Летти. Их заменяло чувство, что мир движется странным и неустойчивым образом. Насколько можно судить, никто себе ясно не представляет, в чем его смысл. Люди рождаются и умирают. Некоторые полагают, что мир был создан шесть тысяч лет назад. Некоторые – что ему миллионы лет. Кто-то, как ее отец, думает, что существует персонифицированный Бог, кто-то – что никакого бога нет. Что до самой Дженни, она чувствовала, будто что-то должно быть, направляющий разум, который создал все прекрасное – цветы, звезды, деревья, траву. Природа так прекрасна! Даже если отдельные события бывают временами жестоки, красота остается. А цвета, оттенки, чувства, смех, радостное расположение духа, красота юности – как они все смягчают перед грубыми лицами голода, холода, безразличия, алчности. Она не могла понять, что и зачем в жизни, но та казалась ей прекрасной, как и в юности. Человек как-то выживает в любых обстоятельствах.

С тех пор как она переехала в этот дом, Лестер навещал ее пять раз – один из них в первую неделю, когда она только начинала обустраиваться, и еще раз через две недели, когда уже обустроилась. Через три месяца он заехал посмотреть на приемыша Роуз Перпетую и назвал ее умницей. Всякий раз он появлялся в легкой коляске, запряженной парой очень мило подходящих друг к дружке гнедых. Через шесть месяцев он приехал снова, сказав, что последние три месяца был в отъезде, после чего не появлялся больше года. С тех пор она не видела его совсем, не считая фотографии в газете как одного из переговорщиков во время забастовки городского трамвая. Имя миссис Лестер Кейн в газетах появлялось часто, и однажды Дженни прочитала там, что они собираются переехать в Нью-Йорк. Ее слегка кольнуло понимание, что в Чикаго она теперь совсем одна, но это следовало перенести. Она приняла близко к сердцу услышанную однажды цитату, которая не исцелила ее окончательно, но отчего-то принесла небольшое облегчение: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым»[1]. Иногда это казалось ей таким верным – вот только не размышлять она не могла.

Как уже говорилось, по натуре Дженни была деятельной персоной. Так было, и это качество никогда ее не покидало. Она любила быть занятой, хотя, работая, постоянно думала. В эти дни она приобрела телесную величавость – не то чтобы сделалась неприлично толстой, но корпулентной, с выраженными формами и гладким, несмотря на все заботы, лицом. Глаза у нее были серые, печально-просительные. Волосы оставались такого же темно-каштанового цвета, но с проседью. Люди, ее соседи, говорили о ней как о мягкосердечной, доброй и приветливой. Они ничего не знали о ее происхождении, лишь то, что раньше она жила в Сэндвуде, а до того – в Кливленде. Прошлое она тщательно скрывала.

Дженни в свое время подумала, что исходя из ее естественного интереса, пусть ей и не требовалось работать, она могла бы выучиться на сиделку. Наведя некоторые справки, она вскоре оставила эту мысль, поскольку в учащиеся брали лишь молодых. Она также подумала, что ее могла бы взять на работу или принять ее услуги в качестве помощницы какая-нибудь благотворительная организация, но не смогла понять новую теорию благотворительности, которая в это время входила в общепринятую практику – а именно, что помогать другим нужно лишь в том, чтобы они сами могли себе помочь. Дженни верила в материальную помощь и не была склонна критически подходить к жалобам тех, кто заявлял о своей бедности, как следствие, ее робкие запросы в одно агентство помощи за другим встречались с безразличием, если не с прямым отказом. Наконец ради Роуз Перпетуи она решила усыновить ребенка четырех лет и успешно взяла себе мальчика по имени Гарри, получившего ее фамилию Стовер. Благодаря тому обстоятельству, что она всегда могла рассчитывать на совет мистера Уотсона, а также мистера Хайатта Скейла из «Объединенной трастовой компании», где лежали ее средства, она не рисковала быть обманутой или стать жертвой мошенников. Заниматься инвестициями или вникать в сложности биржевой торговли она не хотела. Уход за цветами, за детьми, присмотр за домом и поддержание его в надлежащем состоянии были ей куда более по душе.

Одно из любопытных последствий разошедшихся путей Дженни и Лестера, когда это можно было считать твердо установленным фактом, касалось Лестера с Робертом, поскольку с момента оглашения завещания не один год назад эти двое ни разу не встречались. Роберт часто думал о брате. Он с интересом следил за его успехами после того, как тот оставил Дженни. Он с удовольствием прочитал о его браке с миссис Джеральд, поскольку всегда считал ее идеальной спутницей для Лестера. По многочисленным признакам он понимал, что брат со времен неблагоприятного поворота в настроении их отца и определенных действий с его собственной стороны, чтобы заполучить контроль над компанией Кейна, от него не в восторге. Однако в образе мыслей они особо не отличались – и уж точно не в отношении коммерческого чутья. Роберт теперь процветал. Он мог позволить себе быть щедрым. Мог позволить себе попытку примирения. Ведь, в конце концов, он сделал все что мог, чтобы брат одумался, – и из самых лучших побуждений. Будь они друзьями, они могли бы иметь и совместные финансовые интересы. Время от времени он задавался мыслью, насколько Лестер будет к нему враждебен.

Шло время, и однажды, приехав в Чикаго, он поинтересовался, где сейчас Лестер. Но того не было в городе, и прошел чуть ли не еще один год, пока он вернулся. В следующий приезд в Чикаго Роберт попросил друзей, с которыми ехал в экипаже, свернуть к берегу озера, чтобы посмотреть на роскошный особняк, где, как ему говорили, обитают Кейны. Место было ему известно с чужих слов и описаний.

Когда он увидел его, то будто почувствовал нотку атмосферы старого дома семьи Кейнов. Лестер, изучив недвижимость после покупки, распорядился пристроить с одной стороны теплицу, похожую на ту, что у них была в Цинциннати. Миссис Кейн обожала цветы. Он видел, что пристройка выглядит солидно при всей претенциозности – для своего типа она была очень удачной. Прошло еще какое-то время, и он, зная, что к определенной дате будет в Чикаго, написал Лестеру и спросил, не хочет ли тот поужинать с ним в «Юнионе». Он будет в городе лишь день, но хотел бы снова его увидеть. Он понимает чувства брата и однако желал бы обсудить с ним определенное предложение. Как насчет четверга?

Получив письмо, Лестер нахмурился и впал в глубокое раздумье. Он так никогда до конца и не исцелился от раны, которую нанес ему отец, так и не достиг душевного покоя с тех пор, как Роберт всецело от него отвернулся. Он неплохо мог понять, почему Роберту хотелось поступить так, как он тогда поступил – ему было ясно, что брат играл тогда по-крупному, – но он, в конце концов, приходился Роберту братом и сам с ним так не поступил бы – по крайней мере он хотел в это верить. А теперь Роберт ищет встречи.

Сначала он подумал не отвечать вообще. Потом – написать и ответить отказом. Но им овладело странное желание вновь взглянуть на Роберта, услышать, что тот хочет сказать и в чем заключается его предложение; он решил принять приглашение. Вреда от этого не будет. Хорошего, как он понимал, тоже. Они могли согласиться, что сделанного не воротишь, однако ущерб от этого никуда не денется. Можно ли склеить разбитый горшок и назвать его целым? Нет, назвать-то можно, но что в том толку? Разве он перестанет быть разбитым и склеенным?

В назначенный четверг Роберт позвонил ему из «Аудиториума», чтобы напомнить о встрече. Лестер с интересом прислушивался к голосу брата.

– Хорошо, – сказал он. – Я приду.

В какой-то момент он хотел рассказать о визите брата Летти, но передумал. Она мало что знала про Роберта и его дела. К полудню он поехал в центр, и там, в роскошном помещении клуба «Юнион», два брата встретились и снова посмотрели друг на друга. Роберт оказался более худым, чем когда Лестер видел его в последний раз, и несколько поседевшим. Взгляд был ярким и отливал сталью, но вокруг глаз виднелись морщинки. Манерами он был быстр, внимателен, оживлен.

Лестер принадлежал к совсем другому типу. Он не был быстр, заметно оживлен или тороплив, но солиден, краток и равнодушен. Последнее время Лестер считался несколько жестким. Взгляд внимательных голубых глаз Роберта ничем его не побеспокоил и вообще никак не подействовал. Он видел брата таким, каков тот есть, поскольку обладал более глубоким философским рассудком и способностью понимать, а вот Роберт не был способен так его рассмотреть. Он не мог измерить глубину того, что произошло с Лестером за все эти годы. Лестер сделался кряжистей, отчего-то не поседел, все те же песочного цвета волосы и румяное лицо, и настроен был довольно оптимистично или во всяком случае согласительно – готов принимать жизнь такой, какая она есть. Лестер изучал брата внимательным неотрывным взглядом. Тот слегка шевельнулся, поскольку чувствовал себя неуютно. Он мог видеть, что сила мысли и храбрость, всегда бывшие доминирующими свойствами брата, никуда не делись.

– Я подумал, что неплохо бы нам опять повидаться, Лестер, – заметил он после того, как они привычно пожали друг другу руки. – Времени прошло немало – двенадцать лет, если не ошибаюсь?

– Около того, – ответил Лестер. – Как твои дела?

– Да примерно все так же. Вижу, что у тебя все неплохо.

– Здоровье в порядке, – сказал Лестер. – Разве что небольшие простуды время от времени. Такого, чтобы слечь, почти не бывает. Как жена?

– С Маргарет все хорошо. С детьми тоже. Ральфа и Беренис теперь, когда у них свои семьи, мы нечасто видим, но остальные более или менее с нами. Надеюсь, с твоей супругой тоже все в порядке, – добавил он неуверенно. Он ступал здесь на зыбкую почву.

Лестер смотрел на него с тем же выражением.

– Да, – ответил он. – И у нее со здоровьем все неплохо. Сейчас прекрасно себя чувствует.

На какое-то время оба отвлеклись мыслями, пока Лестер не поинтересовался насчет бизнеса и спросил про Эми, Луизу и Имоджен. Он откровенно признался, что сейчас с ними не встречается и ничего про них не слышит. Роберт рассказал ему, что смог.

– То, о чем я думал в твоем отношении, Лестер, – сказал Роберт, когда они подошли к истинной теме встречи, – касается «Западных заводов тигельной стали». Я обратил внимание, что в совете директоров ты не заседаешь лично, но от твоего имени выступает твой поверенный мистер Уотсон. Сообразительный малый. С управлением там не все в порядке, мы оба это знаем. Если мы хотим, чтобы производство хоть когда-то начало должным образом окупаться, нам нужен во главе практический специалист в области стали. Я все время голосовал своими акциями наравне с твоими, поскольку Уотсон предлагал дельные вещи. Он согласен со мной, что перемены необходимы. Я хотел тебе сказать, что у меня есть возможность выкупить семьдесят акций у вдовы Росситера. Это, в сочетании с твоими и моими, даст нам контроль над компанией. Я предлагаю тебе, если хочешь, забрать их себе, хотя пока они в семье, разницы нет никакой. Я бы предпочел, чтобы они были твои, если не возражаешь. Тогда ты сможешь назначить президентом того, кого сочтешь нужным, и мы все там поправим.

Лестер улыбнулся. Предложение было хорошим. Уотсон сообщал ему о проблемах. И всегда упоминал, что Роберт готов скооперироваться. Лестер давно подозревал, что Роберт захочет помириться. Это была его оливковая ветвь – контроль над собственностью примерно в полтора миллиона.

– Очень мило с твоей стороны, – мрачно сказал Лестер. – И довольно либеральный поступок. Отчего ты вдруг решил так поступить?

– Ну, Лестер, если сказать тебе всю правду, – ответил Роберт, – мне всегда была неприятна вся эта история с завещанием, когда оно так на тебя обрушилось. Мне была неприятна история с постом секретаря-казначея и еще кое-что из случившегося. Я не хотел бы ворошить прошлое – можешь, если хочешь, смеяться, – но я должен был сказать тебе, что я насчет всего этого чувствовал. В прошлом я был весьма амбициозен. Когда умер отец, мои амбиции касались того, чтобы провернуть схему с «Объединенной каретной», и я опасался, что тебе она не понравится. С тех пор я стал думать, что мне не стоило так поступать, но я поступил и подозреваю, что ты не хочешь больше о том слышать. Нынешнее же предложение…

– …выдвигается в виде определенной компенсации, – негромко вставил Лестер.

– Не совсем так, Лестер, – сказал его брат, – хотя что-то такое в нем тоже присутствует. Я знаю, что теперь для тебя это не слишком много значит. Знаю, что предпринимать что-то нужно было еще много лет назад, а не сейчас. И все равно я искренне считаю, что предложение могло бы тебя заинтересовать. В дальнейшем из него могло бы вырасти что-то еще. Я подумал, если честно, что оно помогло бы нам наладить отношения. В конце концов, мы братья.

– Да, – сказал Лестер, – мы братья.

Произнося эти слова, он думал об иронии ситуации – о собственном сардоническом представлении об их братстве. Вот Роберт с состоянием в шесть или семь миллионов (как утверждали слухи – точно никто не знал) приходит к нему, у которого есть собственных четыре-пять миллионов, чтобы загладить вину за что-то, но сделать-то это следовало, когда у Лестера было всего десять тысяч в год – и те он рисковал потерять. Роберт, по существу, заставил его вступить в нынешний брак, и хотя пострадала от этого лишь Дженни, он не мог не злиться. Это правда, Роберт не лишил его четверти отцовского наследства, но и получить ее явно не помог. Возможно, отец совещался с ним по этому поводу – определить он не мог. В любом случае, сейчас они встретились, и Роберт полагает, что своим предложением способен что-то исправить. Его – Лестера – это несколько ранило. И рассердило. Странная штука – жизнь.

– Нет, Роберт, я не вижу, как этого добиться, – сказал он наконец со всей решимостью. – Я ценю мотивы, побудившие тебя сделать это предложение. Но не считаю для себя мудрым его принять. Твоя возможность – она твоя. Мне она не нужна. Мы можем провести все изменения, которые ты предлагаешь, если акции останутся у тебя. Я и так достаточно богат. Ты пытаешься меня подкупать, чтобы залечить старую рану. На твоем месте, Роберт, я бы этого не делал. И не станем больше об этом думать. Я остаюсь при своей позиции. Что было, то прошло. Я совершенно не возражаю против того, чтобы время от времени с тобой что-то обсудить. А больше тебе ничего и не нужно. Все остальное – чек, выписанный, чтобы купить мою дружбу. Но она, по-моему, и так у тебя есть. Я не держу на тебя обиды. И не буду впредь.

Роберт пристально посмотрел на него. Он чуть улыбнулся. Все-таки он обожал Лестера даже после всего того, что ему сделал – и всего того, что Лестер сейчас ему сказал.

– Не знаю, Лестер, насколько ты сейчас прав, – произнес он. – В любом случае, я делал свое предложение не из мелочных побуждений. Я хотел как-то наладить наши чувства по отношению друг к другу. Но я не стану больше об этом говорить. Ты в Цинциннати в ближайшее время, случайно, не собираешься?

– Вряд ли, – ответил Лестер.

– Если вдруг соберешься, ты мог бы остановиться у нас. Приезжайте вместе с женой. Поговорим о прежних временах.

Лестер загадочно улыбнулся.

– Буду рад, – сказал он бесстрастно. Потом вспомнил, что, пока он оставался с Дженни, все было иначе. Они никогда не отступились бы от своего к ней отношения. «Что ж, – подумал он, – возможно, не стоит их винить. Забудем».

Они побеседовали на другие темы. Наконец Лестер вспомнил, что у него назначена встреча.

– Скоро мне придется уйти, – сообщил он, глядя на часы.

– Мне тоже пора, – сказал Роберт. Оба встали. – Ну что ж, – добавил он, пока они шли к гардеробной, – мы ведь больше друг другу не чужие, правда?

– Нет, ничуть. Вовсе нет, – сказал Лестер. – Надо будет время от времени видеться. – И они расстались на дружеской ноте. Роберт покидал встречу с чувством невыполненного долга и с некоторым раскаянием. Он на минуту остановился на крыльце клуба, пока подавали его экипаж, и задумался. Лестер – человек больших возможностей. Отчего между ними всегда было столько несогласия – даже прежде, чем появилась Дженни? Потом вспомнил собственные мысли насчет того, что тот ничего «не делал исподтишка». Вот то, чего недоставало его брату – и ничего другого. Он не был хитер, не обладал затаенной жестокостью – только и всего. «Что за жизнь!» – подумал он.

Лестер, со своей стороны, ушел оттуда с ощущением легкой неприязни к брату, но и с сочувствием к нему. Роберт был не таким уж и плохим – он ничем не отличался от остальных. Он отказался иметь с ним дело, когда совместная работа многое могла бы принести обоим, но он в то время играл по-крупному. К чему его обвинять? Как поступил бы он сам на месте Роберта? Дела у Роберта идут неплохо. У него самого – тоже. Он мог понять, как все произошло – почему его назначили жертвой, почему брату вручили огромное состояние. «Так уж устроен мир, – думал он. – Да и какая теперь разница? У меня найдется, на что прожить. Не пора ли забыть обо всем?»