Конец наступил спустя четыре дня, в течение которых Дженни, представившись подругой его жены, ухаживала за Лестером так, как всегда ухаживала за всем тем, что пробуждало в ней любовь, сопереживание или чувство долга. Она постоянно была рядом с его постелью, покидая ее лишь по естественным надобностям. Сиделка поначалу обрадовалась ей как помощнице и собеседнице, но доктор был склонен возражать. Лестер оставался непреклонен.

– Речь о моей смерти, – сказал он Уотсону с ноткой мрачного юмора. – Если уж я умираю, так дайте мне умереть, как я хочу.

Уотсон при виде не оставлявшей его храбрости улыбнулся. Такого он еще никогда не встречал.

Ему посылали открытки с выражением сочувствия, наносили визиты, появились сообщения в газетах. Роберт, прочитав заметку в «Энквайрере», решил приехать в Чикаго. Его посетили Имоджен с мужем, которых на несколько минут допустили к Лестеру в номер, пока Дженни вышла в свой. Лестеру особенно нечего было сказать. Сиделка предупредила их, что ему нельзя говорить слишком много. Когда они ушли, Лестер заметил Дженни:

– Имоджен сильно изменилась. – И больше ничего не добавил.

В день, когда Лестер умер, миссис Кейн была в Атлантике в трех дня пути до Нью-Йорка. Перед этим он размышлял о том, что еще мог бы сделать для Дженни, но ничего не придумал. Оставлять ей богатство смысла не имело. Оно ей было не нужно. Он задался вопросом, где Летти, как скоро сможет приехать, когда его охватил могучий приступ боли. Прежде чем ему успели дать болеутоляющее, он был уже мертв. Впоследствии выяснилось, что убили его не проблемы с кишечником, но разрыв одной из главных артерий мозга. Кровь заполнила ему нос и рот, и когда Дженни, присматривавшая за ним в это время, вернулась с горячим компрессом, за которым бегала, она увидела пятно крови на его верхней губе.

Дженни, сильно вымотанная уходом за ним и постоянными переживаниями, была вне себя от горя. Он так долго присутствовал в ее мыслях и чувствах, что ей теперь казалось, будто умерла часть ее самой. Она любила его так сильно, как никогда не воображала себе, что будет любить кого-то, и он тоже всегда проявлял к ней любовь. Последние годы оказались тяжким испытанием, но вины его в том не было. Она не могла ощутить эмоций, которые позволили бы ей расплакаться, – лишь тупую ноющую боль, оцепенение, словно бы лишившее ее всяческих чувств. Он, ее Лестер, выглядел таким сильным, даже когда лежал перед ней мертвый. Выражение его лица не изменилось – оно оставалось дерзким и уверенным, хотя теперь и умиротворенным. От миссис Кейн пришло сообщение, что она прибывает в следующую среду, сейчас была суббота. Было решено, что тело ее дождется. От мистера Уотсона Дженни узнала, что его отправят не в Нью-Йорк, а в Цинциннати, где у Пейсов имелся склеп. Поскольку начали прибывать различные члены семейства, Дженни вернулась домой; делать ей больше было нечего.

Последние церемонии неожиданно стали иллюстрацией разнообразных причуд человеческого существования. К примеру, миссис Кейн, достигнув Нью-Йорка, распорядилась телеграфом, чтобы тело доставили в резиденцию Имоджен, где и состоится прощание. Гроб должны были нести Роберт, прибывший вечером, когда Лестер уже умер, Берри Додж, мистер Миджли, муж Имоджен, и еще трое выдающихся граждан. Из Баффало приехали Луиза с мужем, из Цинциннати – Эми с мужем. Дом был до краев переполнен людьми, которые либо искренне желали высказать соболезнования, либо полагали это приличествующим случаю. Поскольку Лестер номинально оставался католиком, как и его семейство, призвали католического священника, который исполнил ритуал своей церкви. Было странным видеть Лестера лежащим в зале чужого особняка, с горящими в знак траура свечами в головах и в ногах, с серебряным крестом на груди, ласково сжатым восковыми пальцами. Будь он способен себя видеть, он бы усмехнулся, но семейство Кейнов было столь консервативным, столь твердым в убеждениях, что не замечало здесь ничего странного. Церковь, само собой, тоже не возражала. Такое выдающееся семейство! Что тут еще можно пожелать.

В среду приехала миссис Кейн. Она была очень расстроена, поскольку ее любовь, как и у Дженни, была искренней. Тем вечером, когда все стихло, она покинула свою комнату и склонилась над гробом, вглядываясь при свечах в знакомые черты Лестера. По щекам ее текли слезы, ведь с ним она была счастлива. Она гладила ему холодные щеки и ладони.

– Бедный, милый Лестер, – прошептала она. – Храбрый ты мой.

Никто не сказал ей, что он посылал за Дженни. Семейство Кейнов об этом не знало.

Тем временем в доме на Саут-парк-авеню сидела женщина, в одиночестве справляющаяся со всеми чувствами, которые вызвала у нее эта окончательная развязка. Теперь, спустя все эти годы, робкая надежда, остававшаяся с ней несмотря на любые обстоятельства – что жизнь найдет способ его к ней вернуть, – исчезла. Он к ней вернулся, это верно – по-настоящему вернулся, умирая, но теперь ушел снова. Куда? Туда же, куда ушли ее мать, Герхардт, Веста. Она не знала, как ей еще раз его увидеть, поскольку газеты сообщили ей, что его перевезли в резиденцию миссис Миджли, и о том факте, что его отвезут из Чикаго в Цинциннати для погребения. Последние из церемоний в Чикаго должны были состояться в одной из богатых римско-католических церквей Норт-сайда, церкви Св. Михаила, к которой принадлежали Миджли.

Дженни была в ужасе. Ей так хотелось иметь возможность снова его увидеть, хотелось, чтоб он был похоронен в Чикаго, где она могла бы навещать его могилу, но это было невозможно. Она никогда не была хозяйкой собственной судьбы. Этим неизменно распоряжался кто-то еще. Она думала, что теперь его окончательно у нее забирают, как будто расстояние в данном случае что-то значило. В конце концов она решила отправиться под плотной вуалью в церковь, где она по крайней мере сможет видеть, как его внесут. Газета объяснила, что служба начнется в два часа дня, что в четыре тело отвезут на вокзал и погрузят на поезд и что различные члены семейства намерены сопровождать его в Цинциннати. Это представилось ей еще одной возможностью. Можно будет поехать и на вокзал.

Незадолго до прибытия в церковь похоронного кортежа рядом с одним из боковых входов можно было видеть женщину в черном под густой вуалью, которая присела в неприметном уголке церковного зала. Застав церковь пустой и темной, она слегка занервничала, опасаясь, что перепутала время или место, но спустя десять минут болезненной неуверенности из звонницы раздались торжественные звуки колокола. Вскоре появился служка в черной рясе и белом стихире, который зажег свечи по обе стороны алтаря. Торопливое шуршание множества ног на хорах означало, что мертвому будут петь реквием. Стали появляться и занимать места привлеченные колоколом зеваки, старающиеся не пропускать зрелища похорон чужаки, а также не получившие личных приглашений знакомцы и прочие горожане.

Дженни с изумлением рассматривала все это. За годы своей жизни она ни разу не была внутри католической церкви. Ее впечатлили полумрак, прекрасные витражи, белизна алтаря, золотистое пламя свечей. Ее охватило ощущение печали, потери, красоты и тайны. Казалось, эта сцена запечатлела в себе всю жизнь с ее неясностью и неопределенностью.

Под звуки колокола из ризницы слева от алтаря вышла процессия мальчиков-служек, одетых так же, как тот, кто ранее зажег свечи. Впереди самый маленький из них, ангельского вида ребенок лет одиннадцати, нес над собой величественный серебряный крест. Идущие парами за ним держали в руках длинные зажженные свечи. Следом шел священник в черной рясе с кружевами, в руках он держал открытую книгу, по обе стороны его сопровождали служки. Процессия вышла в церковный вестибюль и не возвращалась, пока хор не затянул скорбный, берущий за душу напев – латинскую молитву о милосердии и покое.

При этих звуках торжественная процессия появилась снова. Серебряный крест, свечи, темнолицый священник, на ходу что-то с драматическим видом читающий вслух, и наконец тело Лестера в большом черном гробу с серебряными ручками, несшие его размеренно шагали вперед. Дженни почувствовала, что каменеет, но по нервам словно пропустили электрический ток. Никто из этих людей не был ей знаком. Роберта она не знала, мистера Миджли никогда не видела. Из всей длинной процессии шагавших попарно значительных персон она узнала лишь троих, которых Лестер ей когда-то показывал. Разумеется, она увидела миссис Кейн, которая шла сразу за гробом, опираясь на чью-то руку, и Уотсона, шедшего на отдалении от головы процессии, серьезного и вежливого. Он быстро глянул по сторонам, явно ожидая где-то ее увидеть, но, не найдя, перевел строгий взгляд перед собой и уже не оглядывался. Дженни следила за всем, и ее сердце готово было выскочить из груди – она казалась себе самой непосредственной участницей торжественного ритуала и при этом бесконечно от него далекой.

Процессия достигла ограды алтаря, гроб опустили. Его покрыли белым саваном с символом страдания, черным крестом, и поставили рядом высокие свечи. За этим последовали распевные молитвы, слова которых повторяли собравшиеся, гроб был окроплен святой водой, вокруг помахали зажженным кадилом, собравшиеся невнятно пробормотали «Отче наш» вместе с его католическим дополнением в честь Святой Девы. Дженни была поражена и исполнилась восторга, только никакое представление, самое яркое, впечатляющее, величественное, не может победить жала смерти – окончательной потери. Но Дженни свечи, ладан, священные песнопения казались прекрасными. Они коснулись печальных струн глубоко у нее внутри и заставили их вибрировать сквозь все ее существо. Она сама была как здание, заполненное погребальной мелодией и чувством смерти. Она плакала не переставая. Странным образом она заметила, что миссис Кейн тоже конвульсивно всхлипывает.

Когда все закончилось, к церкви подъехали экипажи, и тело отвезли на вокзал. Гости и зеваки разошлись, когда все стихло, поднялась и она. Теперь Дженни собиралась поехать на вокзал в надежде увидеть, как его тело грузят на поезд. Им придется вынести его на платформу. Так было с Вестой. Она села на трамвай и вскоре ступила в комнату ожидания, опасаясь, что ее могут заметить, но причин для того было меньше, чем она думала.

Семейство Кейнов уже практически не подозревало о ее существовании. Миссис Кейн слишком скорбела, а Уотсон был слишком занят, чтобы о ней сейчас беспокоиться. Она побродила вокруг, сперва в общем зале, где пассажиров отделяла от платформ высокая чугунная ограда, потом в комнате ожидания, в надежде выяснить, как все будет происходить. Наконец она заметила группу непосредственных родственников – миссис Кейн, Роберта, мистера Миджли, Луизу, Эми, Имоджен, вместе с парой десятков жителей Чикаго, приехавших сюда, чтобы их проводить. Она старательно попыталась определить для себя, кто здесь Роберт, Эми и Имоджен, в чем преуспела, хотя руководило ею не знание, но инстинкт и вера.

Под давлением обстоятельств никто даже не обратил внимания, что сегодня канун Дня благодарения. Весь вокзал был переполнен предвкушающим гулом, тем занятным возбужденным кипением, которое происходит из мыслей о приближающихся удовольствиях. Люди уезжали на праздники. Огромные толпы тащили с собой мешки и корзины, толпы несколько поменьше – элегантные чемоданы и дорожные сумки. У въездов на вокзал теснились экипажи. Служащие вокзала громогласно объявляли станции назначения поездов по мере того, как приближалось время их отправления. Дженни с болью отчаяния слушала, как медленно и нараспев проговариваются описания маршрутов, по которым они с Лестером не раз путешествовали. «Детройт, Толедо, Кливленд, Баффало, Нью-Йорк». После этого объявили поезда направлением «Форт-Уэйн, Коламбус, Питтсбург, Филадельфия и далее на восток» и затем наконец на «Индианаполис, Коламбус, Цинциннати, Луисвилль и далее на юг». Час пробил.

Дженни несколько раз выходила в зал между комнатой ожидания и путями, чтобы посмотреть, не удастся ли через чугунную решетку, отделявшую ее от любимого, бросить последний взгляд на гроб или на большой деревянный ящик, куда его поместят, прежде чем погрузить на поезд. Сначала его там не было. Теперь, однако, она увидела, как его везут. Носильщик толкал тележку туда, где, по его расчетам, должен был остановиться багажный вагон. На тележке был Лестер, последняя тень его существования, с почетом упакованная в дерево, ткань и серебро. Носильщик даже не задумывался о боли потери, заключенной в его грузе. Он не видел, как богатство и положение представлялись в этот час ее сознанию могущественной силой, стеной, навеки отделившей ее от возлюбленного. Но разве не всегда так было? Разве не была ее жизнь чередой условностей, созданных и оформленных тем, что она видела, – богатством и властью, условностей, которым она не смогла соответствовать? Очевидно, она была рождена, чтобы терять, а не обретать. Властная процессия шествовала перед ней с самого детства. Что она могла сейчас сделать – лишь неуверенно смотреть ей, триумфально марширующей, вслед. Лестер был ее частью. Его она уважала. О ней процессия не знала ничего. Дженни глядела сквозь решетку, выкрик «Индианаполис, Коламбус, Цинциннати, Луисвилль и далее на юг» прозвучал еще раз. Подъехал длинный, ярко освещенный красный состав, состоящий из багажных вагонов, вагонов с сидячими местами, вагона-ресторана с белыми скатертями и серебряной утварью, и полудюжины комфортабельных спальных пульманов, и остановился. Состав был надежно прицеплен к огромному, черному, исходящему паром и искрами паровозу.

Когда багажный вагон оказался рядом с тележкой, оттуда выглянул служитель в синей униформе и крикнул кому-то внутри:

– Эй, Джек! Подставляй плечо! Тут у нас покойник!

Дженни его не слышала.

Все, что она видела, – большой ящик, которому вскоре предстояло исчезнуть. Все, что чувствовала, – поезд сейчас тронется, и все окончится. Открыли ворота, на платформу хлынули пассажиры. Среди них были Роберт, Эми, Луиза, Имоджен и Миджли – все они направлялись к спальным вагонам в хвосте. Попрощаться с друзьями они уже успели, повторяться незачем. Трое помощников «подставили плечо», чтобы помочь установить большой деревянный ящик на его место в вагоне. Когда он исчез из виду, сердце Дженни скрутило острой болью.

Следом загрузили еще множество сундуков, затем дверь багажного вагона наполовину закрыли, но лишь после того, как с паровоза донесся звук предупредительного колокольчика. Тут и там послышались настойчивые призывы «Всем в вагон!», потом огромный локомотив тронулся. Звенел колокольчик, шипел пар, труба выбрасывала вверх толстую черную струю дыма, опускавшуюся покрывалом на вагоны позади. Кочегары, понимая, что состав полный и тяжелый, распахнули дверцу пылающей топки, чтобы подбросить угля. Она светилась, словно золотой глаз.

Дженни застыла, глядя на эту чудесную картину – лицо бледное, глаза широко раскрыты, руки незаметно для нее самой крепко сжаты, и единственная мысль в голове: они увозят его тело. Над головой нависало свинцовое, почти черное ноябрьское небо. Она смотрела и смотрела, стоя посреди вихрящейся толпы, пока последний отблеск красного фонаря на удаляющемся спальном вагоне не исчез в неразберихе пыли и дыма, окутавшей пути огромного вокзала.

– Да, – прозвучал голос кого-то из проходящих мимо, веселый от предвкушения близящихся удовольствий. – Мы там отлично проведем время. Энни помнишь? Дядя Джим тоже приедет, и тетя Элла…

Дженни не слышала ничего из окружающих ее голосов и звуков. Перед ней простирался пейзаж одиноких лет, она смотрела на него остановившимся взглядом. Что теперь? Она еще не так стара. Ей предстоит воспитать двух сироток. Потом они найдут себе спутников жизни и оставят ее, и что тогда? День за днем, бесконечно повторяющиеся дни, а потом?..

КОНЕЦ