За те три года, что Дженни и Лестер находились в связи, между ними выросло определенное взаимопонимание. Стороннему наблюдателю оно могло бы показаться слабым и неудовлетворительным, но были в нем и сильные составляющие. Действительно, начать стоит с того, что Лестер не был отчаянно влюблен в Дженни, как подобало бы юнцу, и однако она прекрасно понимала, что он ее любит свойственным для себя образом. Образ тот был мощным, эгоистичным и решительным, основанным на могучих животных инстинктах и все же воспитавшим в себе тонкое понимание и благодарные чувства куда превыше низменных животных страстей. Она ему нравилась – нравился стыдливый испуганный огонек, мерцавший иногда в ее взгляде, нравился внимательный и щедрый характер, который не хотел ссориться, да и не мог. Нравилась утонченность души, или выражения лица, или чего-то еще, что есть в человеке и что сделало эту девушку именно такой – уступчивой, мягкой, сочувствующей. Когда он глядел на ее лицо и фигуру, то иной раз оказывался тронут страстью, другой – сочувствием, иногда – тонкой эстетикой ее красоты. Она была очаровательна и – Лестер это знал – отнюдь не сильной или способной в любом из смыслов, в которых принято оценивать способности, но обладающей чем-то куда лучше способностей любого активного и властного человека. Она была мила, и разве в этом не заключается великая и глубокая повелительная сила? Он полагал, что да. Во всяком случае ее было достаточно, чтобы его все это время удерживать. Насколько той силы хватит, он не знал, но все три года она заставляла его снова и снова возвращаться к Дженни, и он не чувствовал, чтобы его интерес к ней начал уменьшаться. Да, она очаровательна.

Дженни, со своей стороны, научилась любить его истинно, глубоко и со всей искренностью. Поначалу, когда он сшиб ее с ног, завладел ее душой, поборол всю ее храбрость и использовал ее нужду в качестве цепи, которой привязал к себе, она отчасти сомневалась, отчасти его побаивалась, хотя он ей и нравился – ее к нему попросту влекло. Однако мало-помалу – живя с ним, узнав его лучше, наблюдая смену его настроений – она пришла и к любви. Он был такой большой, такой красноречивый, такой красавец! Его взгляды на все и мнения обо всем были столь положительны! Там, где она норовила согнуться и семенить подобно мышке, Лестер вставал против мира прямо и во весь рост. И, очевидно, ничего не боялся – ни бога, ни черта, ни людей. Его любимая присказка – «Наше дело – рубить, а щепки пусть себе летят» – застряла у нее в мозгу как самая лучшая для него характеристика. Случалось, что он брал ее за подбородок своими сильными загорелыми пальцами и, вглядываясь в нее, говорил: «Ты такая милая, спору нет, но тебе нужны также храбрость и решительность. А их в тебе не хватает». В ее взгляде, которым она с ним встречалась, была лишь немая мольба. Она знала, что у нее этих качеств нет и никогда не будет, что ей нужен защитник. Но она хотела при этом, чтобы он оставался таким большим и могучим, как есть, а ей позволил оставаться такой, как есть она. Он это чувствовал, и ему хотелось быть воспитанным и добрым. «Не переживай, – добавлял он тогда, – в тебе есть кое-что другое». И целовал ее.

На Дженни произвели такое впечатление его храбрость, его мудрость, его щедрость, его очевидная способность к большим свершениям, что она влюбилась в него отчаянно и всей душой. Показать этого открыто она не умела, поскольку не могла выразить себя в словах, не владела утонченными жестами и прочими искусствами кокетства. Слова и фразы были для нее загадкой. Она могла лишь глядеть и чувствовать, но чувствовать очень глубоко. Ее чувства могли пробить шкуру этого большого животного, доставая иной раз прямо до сердца. Он ощущал ее чувства – сам не зная как, но был в том уверен. В своем молчании она его понимала, была для него достаточно важна, достаточно мила. Ему нравилось, когда они молчат вместе, поскольку всегда при этом ощущал ее присутствие, как можно ощущать присутствие рядом цветка. Когда они гуляли, он чувствовал, что с ним кто-то, на кого приятно посмотреть и с кем радостно быть рядом. Она все понимала. Ему многое приходилось объяснять, но она понимала, о чем он рассказывает, что представляют собой люди, что руководит их поступками, как устроена жизнь, – просто не вступала в споры. Казалось, она всегда готова быть терпимой, извиняться, думать, что люди не столь плохи, как полагают некоторые. Его привлекал этот способ принимать жизнь, щедрый и достойный, пусть даже он отрицал как агрессию, так и способность к материальным приобретениям.

Однажды, вспомнилось ему, они шли по 23-й улице Нью-Йорка, и ее внимание привлек некий потрепанный жизнью представитель человечества, которого сам Лестер едва заметил. Она же всегда сразу видела и лохмотья, и разбитую обувь, и морщины от забот на лицах.

– Ох, послушай, – сказала она, дергая его за рукав, – давай что-нибудь ему дадим.

– Странная ты девушка, Дженни, – отозвался он. – Вечно замечаешь что-то в этом духе. Но дела их не всегда столь плохи, как тебе кажется.

– Как это? – без особого интереса спросила она, поскольку мысли ее были заняты нищим, двинувшимся сейчас им навстречу.

– Не все они бедны. Среди них попадаются профессиональные попрошайки. Они этим себя вполне обеспечивают.

– Не может быть! – недоверчиво воскликнула она.

– Еще как может – я точно знаю. Время от времени их выводят на чистую воду. Просто ты слишком добросердечна. У тебя в душе есть меланхолическая нотка, но это должно пройти.

Она опустила глаза, не понимая, верить ли ему. Когда он прочитал в ее лице сомнение и жалость, то продолжил:

– Удача – такая штука, которая автоматически подстраивается под способности и желания человека. Если тебе попадется кто-то, кому сильно что-либо нужно и он способен получить от желаемого удовольствие, оно ему, скорее всего, и достанется. Не то чтобы всегда, но большинство получают то, чем могут насладиться. А вот жалость и беспокойство никому еще не помогали. Лучше действовать. Бочонок муки лучше сотни бочонков со слезами.

И зашагал вперед, вполне уверенный, что все объяснил логически, в то время как Дженни, восхищенная его убедительными фразами, вернулась к разглядыванию окружающей толпы.

Одной из самых привлекательных для Лестера черт Дженни оказалась за эти три года та простота, с которой она пыталась оградить себя от того, чтобы показывать окружающим свои многочисленные недостатки. Она была не слишком сильна в письме, и как-то раз он нашел записанный ею на листке бумаги список слов, которые употреблял сам, разъясненных совершенно неправильно. Он улыбнулся. Но даже больше ее за это полюбил. В другой раз в ресторане в Сент-Луисе, причем такое случалось и раньше, он заметил, как она имитирует отсутствие или потерю аппетита, потому что ей кажется, что обедающие ее разглядывают, а манеры за столом у нее не самые лучшие. Она иногда путалась в том, для чего предназначены тот или иной нож или вилка, и не всегда правильно держала прибор, резала, отпивала; но он знал, что она смотрит на него и пытается следовать его примеру.

– Отчего ты не ешь? – спросил он тогда добродушно. – Ты ведь голодная, правда?

– Не очень.

– Наверняка голодная. Послушай, Дженни, я понимаю, в чем дело. Но ты не должна так себя чувствовать. С твоими манерами все в порядке, иначе я бы тебя сюда просто не привел. Ты инстинктивно все схватываешь. Нет нужды чувствовать себя неловко. Если что-то будет не так, я тебе сразу подскажу. – Его карие глаза дружелюбно поблескивали.

– Я и правда иной раз нервничаю, – признала она, благодарно улыбнувшись.

– Нет нужды, – повторил он. – Все с тобой в порядке. Не переживай. Сейчас я тебе покажу, как нужно. – Что он и сделал.

Со временем она начала понимать пользу комфорта и соответствующие обычаи. Семейство Герхардтов все время было вынуждено обходиться лишь абсолютно необходимым. Теперь же она была окружена всем, что можно пожелать – сундуки, одежда, предметы туалета, удобное оборудование, – и, хотя все это ей нравилось, ее чувство меры и уместности не пострадали. В Дженни не было никакого тщеславия, лишь ощущение радости от представившихся возможностей и привилегий. Ей было приятно думать, что она может что-то сделать для других – отца, сестер и братьев, дочери. Все эти годы она жила в беспокойстве за свою семью, свою дочь и ее будущее, понимая в то же время, что ее собственная жизнь предоставила ей привилегии и возможности, за которые нужно быть благодарной. А сколько привнесла в ее жизнь любовь – настоящая любовь. Ей казалось, она никогда не сможет быть достаточно благодарной за то, что нашла Лестера – что он был ей ниспослан. Может, все случилось и не лучшим образом, но лишь бы он у нее остался, лишь бы только остался!

Когда подробности обустройства Весты неподалеку от себя наконец утряслись, Дженни погрузилась в рутину домашней жизни, которая, как ей, по большому счету, начинало казаться, никогда уже не наступит. Лестер, занятый своими многочисленными делами, то приходил, то уходил. Он снял для себя многокомнатный номер в «Гранд-Пасифике», лучшем на тот момент отеле в Чикаго, считавшийся его резиденцией. Обедал и ужинал он в клубе «Юнион». Один из первых пользователей телефонной связи, он установил аппарат в своей с Дженни квартире, чтобы при необходимости быстро с ней сообщаться. Домой он приходил два-три раза в неделю, иногда чаще. Если он не был ничем занят и уже день-другой не ночевал дома, то мог позвонить Дженни и заехать к обеду. Поначалу он настаивал, чтобы та наняла служанку для работы по дому, но позднее нехотя согласился на предложенный ей более разумный распорядок, при котором кто-то будет приходить лишь для уборки. Ей нравилось работать по своему новому дому, чему способствовали ее врожденное трудолюбие и любовь к порядку.

Лестер любил завтракать ровно в восемь утра. Ужин требовалось накрывать в семь вечера. Серебро, хрусталь, заграничный фарфор – все было обустроено так, чтобы ему угодить. Свои сундуки и гардероб он держал на квартире.

В течение первых нескольких месяцев такой жизни не случилось ни задоринки. Все шло гладко. У него вошло в привычку время от времени брать Дженни в театр, а опасность кого-либо там встретить компенсировалась тем обстоятельством, что он в подобных случаях представлял ее как мисс Герхардт. При этом он был совершенно откровенен, демонстрируя свои с ней отношения, во всяком случае их не скрывая. Регистрируя ее в отеле как свою жену, он, как правило, если его визит мог быть обнаружен, пользовался вымышленным именем. Когда такого риска не было, а Лестер пытался как можно чаще останавливаться в эксклюзивных и малоприметных заведениях, то он был не прочь подписаться собственным именем. До сих пор никакого вреда это не приносило.

Он был глубоко удовлетворен самим фактом того, что с ней живет. Он давно уже успел привыкнуть к ее обычаям и свойствам, как и она к его, но до конца они друг дружку понять пока не успели. Он не вполне осознал всю глубину ее эмоциональной натуры. Она не видела, насколько добрым, по сути, он был под внешней грубоватостью. И все же постепенно они завоевывали подходы один к другому. Если Лестер оставался ночевать, то каждое утро вставал вскоре после нее и, если не брился и не занимался туалетом, то околачивался, ничего не делая, в кухне или столовой, иногда наряженный в длинный, расшитый цветами халат. Настроение у него в подобных случаях было отчасти мрачное, отчасти смешливое, истинная пропорция в определенной степени зависела от того, как рано он вчера добрался до дома; он сидел и отпускал замечания насчет того, как Дженни со всем управляется.

– Ну-с, посмотрим, чего достигло нынче утром твое хваленое кулинарное мастерство, – мог сказать он. Или: – В домашней жизни есть свои достоинства, но и терпения она требует немалого, стоит лишь подумать, как долго приходится иной раз ждать завтрака.

Иногда он просто стоял и лениво глазел в выходящее на задний двор окно, отпуская замечания насчет предполагаемой жизни соседей. Дженни, хорошо понимавшая перепады его настроения, могла просто над этим посмеяться или посплетничать с ним о том, что видела, – о характере мясника, проступках и ошибках молочника, заботах ее прачки и тому подобном. Бывало, когда она проходила мимо, он мог ущипнуть ее за щечку или сжать плечо. Иногда, если его пробор оказывался не слишком ровным, она могла сбегать за его расческой и щеткой для волос. Атмосфера в доме была любовной и сердечной, и лишь условности, случай и общественное неравенство не позволили тому прочно установиться с самого начала.

Недостаток ситуации заключался в том, что Дженни была прочно связана с риском и соответствующими переживаниями по отношению к обману насчет Весты, а также естественным беспокойством об отце и об оставшемся без пригляда доме. С самого ее отъезда он не написал ни строчки, да и, как она понимала, не напишет, если в том не будет чрезвычайной нужды, но Вероника сообщала, что он хочет теперь отказаться от большого дома, считая расходы на него напрасными, что становится все более странноватым и суетливым и что жить с ним сделалось невозможно. Дженни опасалась, что, согласно намекам Вероники, она и Уильям переедут к Марте, которая поселилась в пансионе в Кливленде, а Герхардт останется в одиночестве. Сейчас он представлялся ей столь жалким со своими искалеченными руками и единственной доступной ему профессией сторожа, что ей было больно при мысли, что ему придется остаться одному. Не согласится ли он переехать к ней? Она знала, что нет – при его-то нынешних чувствах. А примет ли его Лестер? Она и в этом не была уверена. Но если он приедет, то нужно будет объясняться насчет Весты. Так что повод для беспокойства имелся.

Что до Весты, с ней все было очень сложно. Из-за ощущения, что она поступает с дочерью крайне несправедливо, Дженни особенно остро реагировала на все с ней связанное, готовая сделать тысячу разных вещей взамен той, которую сделать не в состоянии. Она ежедневно посещала миссис Ольсен, принося с собой игрушки, конфеты и все прочее, что приходило ей в голову как способное заинтересовать или порадовать ребенка. Она любила сидеть с Вестой и рассказывать ей истории про фей и великанов, которые та слушала, вытаращив глаза. В конце концов она решилась взять Весту к себе в квартиру, пока Лестер навещал родителей, и, поскольку никакой беды не случилось, а она была уверена в продолжительности его отсутствия, повторила опыт. С того момента у нее мало-помалу появилась возможность регулярно это делать при его отъездах. Время шло, и когда она научилась понимать его привычки и держать их в памяти в той мере, в которой это касалось Весты, она сделалась смелей, хотя слово «смелость» к Дженни навряд ли применимо. Она стала предприимчивей подобно, к примеру, мышонку. Она могла рискнуть и привести Весту даже в непродолжительную его отлучку – на какие-то два или три дня. Беда Дженни заключалась в том, что ей не была свойственна хитрость. Она не умела действовать втихомолку. Не знала, как скрытничать.

В эти несколько посещений дочери у нее была прекрасная возможность почувствовать, сколь замечательной могла бы стать жизнь, будь у нее возможность изменить совсем немногое – как очаровательно было бы стать достопочтенной женой и счастливой матерью в столь обустроенном доме. Веста же была очень наблюдательной девочкой. Ее невинные детские вопросы не одну сотню раз проворачивали в ране кинжал самоуничижения, и без того уже насквозь пронзивший сердце Дженни.

– А можно я буду с тобой жить? – таким был один из ее самых простых и часто задаваемых вопросов, на который Дженни отвечала, что мама пока так сделать не может, но уже скоро, так скоро, как только возможно, ее дочь сможет переехать.

– А когда точно, ты не знаешь? – уточняла Веста.

– Нет, радость моя, не знаю. Но уже очень скоро. Ты ведь согласна еще чуть-чуть подождать. Разве тебе не нравится у миссис Ольсен?

– Нравится, – отвечала Веста, – но она… у нее… у нее нет таких красивых вещей. У нее все старое.

Дженни, которая не знала способа удовлетворить просьбы дочери, пыталась ее утешить, говоря, что та может просить себе все, что захочет, и что она будет часто ее навещать, но ответы эти оставляли болезненный осадок.

Само собой, Лестер ни о чем не подозревал. Его наблюдения относительно происходящего дома были довольно поверхностны. Его занимали работа и собственные удовольствия, а Дженни он полагал натурой самой искренней и всегда готовой услужить, ему и в голову не приходило, будто она способна что-то скрывать. Однажды он, приболев, вернулся рано и не застал Дженни дома – та отсутствовала от двух до пяти дня. Его это несколько раздосадовало, по ее возвращении он принялся ворчать, но досада его была ничем рядом с изумлением и испугом Дженни, обнаружившей его дома. Она побелела от одной мысли, будто он что-то заподозрил, а обнаружив, что это не так, попыталась дать как можно более правдоподобное объяснение. Она была у прачки. Потом не спеша занялась покупками. Ей и в голову не пришло, что он может быть дома. Так жалко, что она упустила случай за ним поухаживать. Но с тех пор она поняла, к чему все, скорее всего, приведет.

Случилось так, что три недели спустя после описанного случая Лестеру выдалась возможность на неделю вернуться в Цинциннати, и Дженни снова взяла Весту в квартиру. Соблазн был велик, поскольку, как и в первый раз, Лестер написал в письме, что решил задержаться, и сообщил точную дату своего возвращения. Письмо, на которое в его случае и так вполне можно было положиться, добавило дополнительной уверенности припиской, что, если он передумает, то обязательно даст знать. Соответственно, Дженни взяла Весту домой, и последующие четверо суток мать и дочь были совершенно счастливы.

Воссоединение прошло бы так же, как и в прошлый раз, и совершенно точно не повлекло бы за собой никаких неудобств, если бы не одно упущение со стороны Дженни, о далеко идущих последствиях которого ей еще предстояло пожалеть. Заключалось оно в том, что под большим кожаным диваном в гостиной, на который Лестер неизменно любил прилечь, чтобы покурить, осталась забыта игрушечная овечка. Это было смешное миниатюрное существо, маленькое и пыльное, с неподвижным взглядом и крошечными копытцами. На шее у нее был миниатюрный колокольчик на голубой ленточке, и он тихонько звенел, если игрушку встряхнуть. Веста забралась на диван и с необъяснимой детской ловкостью намеренно уронила овечку за его спинку, чего Дженни в тот момент не заметила. Позднее, собирая всевозможные игрушки перед тем, как отвезти Весту обратно, она про нее не вспомнила, и овечка осталась там, невинно взирая на освещенные солнцем просторы игрушечной страны, пока не вернулся Лестер.

Тем же вечером, лежа на диване и мирно наслаждаясь табаком и газетой, он случайно уронил зажженную сигару и, стремясь достать ее, пока не случилось худшего, наклонился и заглянул под диван. Так сигару разглядеть не удалось, поэтому он поднялся на ноги и отодвинул диван от стены, тут же обнаружив овечку там, куда Веста ее уронила. Нагнувшись и достав игрушку, он принялся крутить ее в руках, недоумевая, как она могла там оказаться.

Лестер вовсе не был тем ненавистником детей, каким его считала Дженни. Несмотря на все его торжественные заверения, будто он не годится в отцы, и нежелание иметь ребенка на своей шее, в его настроении по отношению к детям была какая-то выраженная нежность. Иной раз он подумывал, что иметь ребенка-другого было бы весьма замечательно, будь у него только намерение взять себя в руки и остепениться, и найденная овечка вновь пробудила в нем подобные мысли.

Овечка! Не иначе Дженни привела в дом соседского ребенка. Она ведь обожает детей. Надо будет по этому поводу над ней подшутить.

В соответствии с замыслом он, с довольным видом держа перед собой игрушку, вошел в столовую, где у сервировочного столика трудилась Дженни, и с делано-серьезным видом осведомился:

– А это у нас откуда?

Дженни, совершенно не подозревавшая о существовании этого свидетельства ее двуличности, обернулась и, увидев, как Лестер протягивает его в ее направлении, немедленно прониклась мыслью, что он заподозрил истину и готов обрушить на нее праведный гнев. Кровь тут же прилила к ее пламенеющим щекам и столь же быстро их оставила. Страх заставил ее побледнеть и лишил храбрости.

– Ну, ну, это… – забормотала она, – просто игрушка, я ее купила.

– Я и сам вижу, что игрушка, – отозвался он дружелюбно; хотя виноватая дрожь не ускользнула от его взгляда, ее причины и важности он пока не осознавал. – Гуляет тут по загону одна-одинешенька. Не пора ли нам купать наших куколок, с этой и начнем?

Он коснулся колокольчика у нее на шее, а Дженни застыла, не в силах вымолвить ни слова. Колокольчик чуть звякнул, и он снова поднял на нее взгляд. Она изо всех сил пыталась взять себя в руки, пока он не заметил ее состояния. По его шутливому настроению было очевидно, что ничего он не заподозрил. Но прийти в себя ей оказалось почти невозможно, силы совсем ее оставили.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего.

– Ты выглядишь так, будто овечка тебя ужасно напугала.

– Я забыла ее убрать, только и всего, – ответила она наугад.

– Выглядит она так, словно ею вдоволь наигрались, – добавил он уже более серьезным тоном, но, заметив, что дискуссия явно причиняет ей боль, сменил тему. Овечка не предоставила ему ожидаемого повода для веселья.

Лестер вернулся в гостиную, прилег на диван и задумался. Отчего она так разнервничалась? Как можно побледнеть из-за простой игрушки? Нет ничего зазорного в том, чтобы принимать в гостях соседского ребенка, пока она одна – если ей так хочется, пускай себе приходит и играет. Нервничать-то зачем?