В особняке семейства Кейнов в Цинциннати также происходили события, наводившие на мысль о приближающихся переменах. За те три года, которые Лестер провел в ни к чему его не обязывавшей и удобной для себя связи с Дженни, его настрой значительно переменился, пусть он сам того и не понимал. Неосознанно и безэмоционально он начал больше ценить ее как компаньонку – родственную душу или спутницу жизни, существуй тогда подобные термины, – полагаться на ее поддержку, которую та оказывала множеством способов, когда они были вместе, и с нетерпением ожидать очередного нерегулярного воссоединения, поскольку в ее присутствии ему было хорошо. С другой стороны, его очарование тем миром, куда он должен бы был стремиться, таяло. Интерес с его стороны к светским событиям Цинциннати был практически нулевой. То же относилось и к матримониальным перспективам, объектом которых он выступал. Шанс для себя он ощущал в организации отцовского бизнеса, получи он над ним контроль, но как раз способа этого добиться и не видел. Роберт делил c ним руководство, оставаясь в той же постоянной к нему оппозиции, так же критикуя его методы и так же настаивая, что они нуждаются в изменении. Раз или два Лестер подумывал о том, чтобы уйти в совершенно иной бизнес или предложить услуги другой каретной компании, но чувствовал, что это окажется против совести. Брат же его, напротив, делал успехи, вкладывая в посторонние проекты деньги, полученные от предыдущих инвестиций. В Цинциннати о нем говорили как о восходящей звезде, как о новом финансовом гении. Ходили слухи о его выгодных вложениях в трамвайные маршруты. Лестера эти слухи лишь раздражали. Чем это таким занят Роберт? В то же время он не был уверен, что ему самому охота чем-то заниматься. Он получал пятнадцать тысяч годового жалованья как секретарь и казначей компании (его брат был вице-президентом) и еще тысяч пять от внешних инвестиций. Однако в них он не был столь же удачлив или столь же предусмотрителен, как Роберт, – помимо приносящего эти пять тысяч годовых капитала, у него ничего не было. Роберт, напротив, безусловно, стоил сейчас от трехсот до четырехсот тысяч, не считая доли в основном бизнесе, от которого, как проницательно полагали оба брата, им должна была достаться немалая часть. Они думали, что на них придется по четверти, а на сестер – по одной шестой. Казалось естественным, что Кейн-старший должен поступить именно так, учитывая, что они очевидным образом делают работу и всем управляют. Вот только уверенности не было. Пожилой джентльмен мог поступить как угодно или вообще никак. Вероятней всего, он будет очень щедр и справедлив. При этом Роберт явно опережал Лестера в жизненном соревновании. Что же Лестер собирался делать по этому поводу?

В жизни любого думающего человека наступает время, когда он, сбавив обороты, проводит «ревизию» своих достижений, спрашивает себя, каково его состояние как индивида в совокупности – интеллектуальное, моральное, физическое, материальное. Оно наступает, когда беззаботные эскапады юности уже позади, когда уже проявлена инициатива, сделаны мощные усилия, и человек начинает ощущать неуверенность в их результате и в той окончательной ценности, которую видит во всем. Во многие умы закрадывается тогда леденящее ощущение бесполезности – лучше всего оно передано в книге Экклезиаста, когда проповедник не видит ничего нового под солнцем.

Пусть Лестер и не считал себя в то время интеллектуальным, моральным или каким-либо еще неудачником, перед глазами его стоял яркий иллюзорный блеск его брата. Пусть он не хуже других понимал, что общественная репутация по большей своей части не более чем мишура, что жизнь любого индивида в своей основе и сумме есть лишь беспокойство и неудовлетворенность, на него давили часы, проведенные им в недовольстве самим собой, скромностью своих достижений и тем, как он лишь плывет по течению и наслаждается жизнью.

«Какая, собственно, разница, – говорил он иной раз в качестве самоутешения, – буду я жить в Белом доме, или здесь, в семейном особняке, или на курорте?» Однако сам вопрос подразумевал, что разница есть, как и нужда в утешении. Белый дом представлял собой карьерный взлет и заслуженное достижение выдающегося общественного деятеля. Особняк же и курорт никаких усилий не требовали.

Лестер решил, что настало время – это было примерно тогда же, когда скончалась мать Дженни – предпринять усилия, чтобы поправить свое положение. Он прекратит бездельничать – многочисленные поездки с Дженни отнимали уйму времени. Он займется инвестициями. Если брат нашел способ разбогатеть, найдет и он. Он приложит усилия, чтобы утвердить свое положение в компании – будет брать руководство на себя, а не позволять ему уплыть к Роберту. Не бросить ли Дженни? Эта мысль также приходила ему в голову. У нее нет на него никаких прав. Протестовать она тоже не станет. Он обдумал такой вариант, однако тот отчего-то не выглядел возможным. Он казался жестоким, бессмысленным, но более всего, хотя Лестер и не хотел того признавать, неудобным для него лично. Дженни ему нравилась, он ее даже, пожалуй, любил – эгоистичной любовью. И не видел способа ее бросить.

В нынешнюю его бытность в Цинциннати как раз выдался случай проверить, кто с большей вероятностью управляет заводом. Брат намеревался разорвать отношения со старой и солидной лакокрасочной компанией из Нью-Йорка, производившей для них особую краску, и вложиться в новый концерн из Чикаго, который активно сейчас развивался, используя средства и методы, многое обещавшие в будущем. Лестер, хорошо знакомый с руководством фирмы с восточного побережья, знавший их как надежных партнеров, их давние и дружественные отношения с их компанией, возражал. Отец, казалось, поначалу принял сторону Лестера. Однако Роберт вступил с ними в спор в кабинете Кейна-старшего, изложив свои аргументы в свойственной ему холодной, логичной манере и не отводя от брата взгляда голубых глаз.

– Мы не можем до бесконечности держаться за старых приятелей только потому, что отец вел с ними бизнес, или потому, что они тебе нравятся. Нам нужны перемены. Бизнес обязан быть силен и прочен.

– Как отец решит, так и будет, – сказал Лестер. – Принципиальных возражений у меня нет. Можно поступить и так и сяк, мне все равно. Ты утверждаешь, что мы в результате выиграем финансово. Я уже изложил аргументы против.

– Я склонен думать, что прав Роберт, – спокойно произнес Арчибальд Кейн. – До сих пор его предложения по большей части срабатывали.

Краска бросилась в лицо Лестеру.

– Коли так, то и обсуждать больше нечего, – заявил он, встал и вышел из кабинета.

Шок от поражения, случившегося именно тогда, когда Лестер намеревался сделать над собой усилие, подействовал на него весьма подавляюще. Само по себе мелкое, оно оказалось последней соломинкой, а отцовское замечание относительно деловых способностей брата было еще обидней. Он начал подозревать, что отец может в конечном итоге распорядиться наследством не в его пользу. Быть может, он что-то прослышал о его связи с Дженни? Недоволен его частыми отлучками? У Лестера не было ощущения, будто он пренебрегал какими-либо важными обязанностями. Он со всей ответственностью подходил к любым деловым предложениям, с которыми сталкивался. Он оставался в компании главным оценщиком подобных предложений, специалистом по контрактам, советником для отца и матери, но его отодвигали на вторую роль. И чем такое закончится? Он думал над этим, но не мог прийти к определенному выводу.

Его брат Роберт тем временем пришел в отношении бизнеса к выводу вполне определенному и планировал сразу после смерти отца переворот, который однозначно отдаст все в его руки. Насколько он понимал, отец собирался сперва разделить акции компании пополам и отдать по четверти ему и Лестеру, так что они, как и в настоящем, останутся доминирующими владельцами. Вторую половину предстояло разделить на три равные доли, по одной для каждой из дочерей, но до смерти миссис Кейн все оставалось бы в доверительном управлении. Идеей, которая возникла у Роберта по зрелом размышлении, было заручиться поддержкой каждой из сестер, делая для них небольшие успешные инвестиции, чтобы они чувствовали себя финансово ему обязанными и позволили голосовать своими акциями. Если он соберет все эти акции вместе или выступит в роли доверенного финансового советника сестер, то сможет немедленно реорганизовать компанию под свои цели. Он ожидал, что, само собой, будет избран ее президентом. В будущем он видел союз нескольких каретных компаний, что сделало бы его самого магнатом. Компания Кейна уже сейчас была в своей отрасли самым мощным концерном всей страны. Если Роберт сможет тайно приобрести акции нескольких других, то получит возможность влиять на перспективы их объединения, на которое надеялся. Время было для него важным, но приемлемым фактором. Он совершенно не возражал обождать. Он был холоден, расчетлив и дальновиден. Сидя в своем конторском кресле вице-президента компании, он уже сейчас видел, к чему приведут его планы. Он планировал не изгнать Лестера, но использовать его в своих целях или, возможно, расстаться с ним к взаимному удовлетворению, предложив разумную цену за его долю.

Лестер, со своей стороны, не закрывал глаза на то, что Роберт может рассматривать подобную схему. Ему – да и кому угодно, как он полагал – было совершенно очевидно, что брат хотел бы встать во главе бизнеса. Он и сам бы хотел на его место. Лично он не смог бы вести такую же жесткую финансовую политику, как его брат. С чего бы ему заботиться о жалованье, или о связях с правительством, или о финансовом превосходстве? Он от этого счастливей станет?

Тем временем Роберт предложил схему, которая, внешне и вправду очень прогрессивная и целенаправленная, была частью плана по отстранению Лестера от непосредственной связи с бизнесом и одновременно продвижению интересов компании. Он предложил ни больше ни меньше как построить на Мичиган-авеню в Чикаго огромный демонстрационный зал со складом и переместить туда часть готового товара. Чикаго был более значительным центром по сравнению с Цинциннати. Там было бы легче продвигать свой товар покупателям с Запада и из провинции. Все предприятие стало бы значительной рекламой компании, блестящим свидетельством ее статуса и процветания. Кейн-старший и Лестер сразу же одобрили идею. Оба прекрасно видели ее достоинства. Роберт предложил, чтобы Лестер взял на себя строительство здания и, возможно, частично сделал бы Чикаго своей резиденцией. Там следовало открыть региональное отделение компании.

Лестер все обдумал, предложение показалось ему привлекательным, хотя ему пришлось бы отсутствовать в Цинциннати большую часть времени, если не вообще постоянно. Он решил, что и в самом деле мог бы достичь таким образом значительных коммерческих успехов. Пост был солидный и вполне соответствующий его положению в компании. Он мог бы жить в Чикаго и поселить там Дженни, не привлекая к ней внимания. План по найму для нее квартиры можно было теперь реализовать без излишних затруднений. Он проголосовал «за».

– Уверен, что отдача будет достойной, – улыбнулся Роберт.

Результатом всего явилось то, что компания решила строить, а Лестер – перевезти Дженни в Чикаго. Архитекторам было предложено немедленно разработать проект, чтобы сразу же начать строительство. Лестер решил, что будет большую часть времени жить в Чикаго. У него там было немало друзей. Вследствие этого он отправил Дженни вызов, они вместе присмотрели квартиру в Норт-сайде – просторную, на тихой улочке неподалеку от озера, – которую он обставил по своему вкусу. Его не особо волновало, что их увидят вместе. Он будет соблюдать всю возможную осторожность, но работать в любом случае придется. Он решил, что, живя в Чикаго, станет изображать из себя холостяка. Приглашать друзей к себе домой необходимости нет. Они всегда смогут встретиться с ним в его конторе, в клубах или отелях. С его точки зрения, все было организовано почти идеально. Так что, как только обустройство завершилось, он предложил Дженни переезжать.

Разумеется, это решение стало важным событием для семейства Герхардтов. Дженни объявила, что будет жить в Чикаго. С одной стороны, Герхардт обрадовался – похоже, это предвещало перемены к лучшему, однако это также означало, что семейная жизнь в Кливленде подходит к концу. Гарантией тому стало отбытие Баса, Марты и Джорджа. Вероника, которой было пятнадцать, примерила на себя обязанности домохозяйки, но идея ей не особо глянулась. Уильяма все еще устраивала школьная жизнь, и он особо не возражал – пока что все у него было в порядке.

Единственной заботой Дженни и Герхардта оставалась Веста. Как уже было сказано, Герхардт все больше и больше ее обожал. Движимый тем особым интересом, который старость проявляет к детству, он не мог думать о ее отъезде без, как самое малое, боли. Ему казалось естественным, что Дженни заберет ее с собой. Она же мать?

– Ты ему рассказала? – спросил он в тот день, когда она заговорила о планах отъезда.

– Нет, но уже скоро, – заверила она его.

– Всякий раз только «скоро», – покачал Герхардт головой. У него сдавило горло. – Слишком все нехорошо. Это большой грех, боюсь, не покарал бы тебя Господь. Девочке нужен кто-нибудь. Я уже слишком стар, иначе оставил бы ее у себя. Дома больше никого нет, чтобы целый день приглядывать за ней, как должно. – И он снова покачал головой.

– Знаю, – неуверенно произнесла Дженни. – Но теперь я все исправлю. И скоро заберу ее жить с собой. Я ее не брошу – ты и сам знаешь.

– Но фамилия, – настаивал он. – У ребенка должна быть фамилия. Еще год, и она пойдет в школу. Будут спрашивать, из чьей она семьи. Она не может всегда оставаться как есть.

Дженни и сама это прекрасно понимала. Дочку она любила до безумия. Самым тяжким из крестов, которые ей приходилось нести, были постоянные разлуки, логически вытекающие из них обвинения в пренебрежении ребенком и столь же логичные обвинения в несправедливости по отношению к дочери. Собственное поведение и вправду казалось Дженни не совсем честным – и все же она не представляла себе, что здесь можно изменить. У Весты была добротная одежда и все прочее, что ей требовалось. Неудобств она, во всяком случае, не испытывала. Дженни рассчитывала дать ей приличное образование. Если бы только она с самого начала не скрыла от Лестера самый факт ее существования! Теперь говорить было уже почти что слишком поздно, и все равно казалось, что и раньше этого делать не стоило. Она решила отыскать в Чикаго добропорядочную женщину или семейство, с кем могла бы на какое-то время оставить Весту. А уже потом, потом… при мысли об этом она занервничала и побледнела. Но знала, что время еще придет. Обязано прийти.

Проблема с переездом для Весты – с тем, чтобы перевезти ее без риска быть обнаруженной – представлялась непростой. Лестер теперь будет в Чикаго почти непрерывно, так, во всяком случае, ожидалось. Дженни надеялась найти такой дом – спокойную семью или по-настоящему добрую женщину, – где согласятся принять Весту за вознаграждение. Прежде чем ее перевезти, Дженни вернулась в Чикаго и все доступное время разыскивала там подходящих людей и подходящий район. Наконец в шведском квартале к западу от Лассаль-авеню нашлась пожилая женщина, вроде бы воплощавшая в себе все требуемые добродетели – аккуратность, простоту, честность. Она была вдовой и днями работала, но была вполне готова за оплату, которую могла позволить себе Дженни, вместо того уделять время Весте. Последняя должна была отправиться в детский сад, как только найдется подходящий. Она должна была иметь достаточно игрушек и внимания, миссис Ольсен также следовало сообщать Дженни о любых изменениях в здоровье ребенка. Дженни обещала ежедневно к ним заглядывать. Она подумала, что иногда, если Лестера не будет в городе, Веста сможет пожить с ней в квартире. Жили ведь они вместе в Кливленде, и Лестер так ничего и не узнал. В мыслях у нее было, что, если дать имя Лестера Весте не удастся, то хотя бы получится обеспечить дочери хорошее образование и приличное положение под вымышленным именем.

Все организовав, она при первой же возможности вернулась в Кливленд, чтобы забрать Весту. Герхардт, чьи мысли не покидала приближающаяся потеря, сделался даже более озабочен о ее будущем и настоящем, чем прежде.

– Из нее должна вырасти хорошая девушка, – сказал он. – А ты должна дать ей приличное образование, она ведь такая умница.

Он заговорил также о том, что Весте нужно ходить в лютеранскую школу и церковь, но Дженни была в этом не столь уверена. Время и компания Лестера склонили ее к мысли, что лучше всего будет государственная школа. Против лютеранской церкви она не возражала, хотя религия теперь не так чтобы служила для нее объяснением жизни.

На второй день после приезда, когда она была готова ехать опять, Дженни привела аккуратно одетую и ухоженную Весту в гостиную, чтобы попрощаться. Вероника и Уильям должны были проводить их к поезду. Пока Весту одевали, Герхардт бродил по дому, словно потерянная душа, когда же час наконец пробил, он изо всех сил старался сдержать чувства. Ему было ясно, что пятилетней девочке совершенно невдомек, как много для него значит происходящее. Веста была больше занята собой и предвкушением путешествия на поезде, о котором не переставала щебетать.

Дженни, та все чувствовала. Ей было больно за отца, но она не представляла, что тут можно поделать. Он всегда настаивал, чтобы она забрала девочку – даже прямо сейчас.

– Веди себя хорошо, – сказал он, взяв Весту на руки, чтобы поцеловать. – Учи катехизис, помни про молитвы. И не забывай дедушку, что бы ни… – Он пытался продолжать, но голос его подвел.

Дженни, опасавшаяся, что так и случится, тоже задавила в себе эмоции.

– Послушай, если бы я знала, что ты так себя поведешь… – Она не договорила.

– Поезжайте, – выпалил Герхардт решительно. – Поезжайте. Так будет лучше.

Пока они выходили, он мрачно стоял у дверей. Потом вернулся в свою излюбленную обитель, на кухню, и застыл там, глядя в пол. Они покидали его один за другим – миссис Герхардт, Бас, Марта, Дженни, Веста. Он по своей старой привычке сжал вместе ладони и принялся качать головой, снова и снова.

– Так и есть! Так и есть! – повторял он при этом. – Все меня покидают. Жизни конец.