Об инциденте с игрушечной овечкой больше не заговаривали. Время вполне могло бы выветрить впечатление о нем из памяти Лестера, не вызови его подозрение что-нибудь еще, но любое недоразумение, похоже, с неизменностью влечет за собой цепочку других. Как-то раз ему показалось, что она слишком резко захлопнула шкафчик, когда он вошел в комнату; в другой день он нашел спрятанную под покрывалом детскую книжку, о чем не стал заговаривать, пусть находка и была довольно неожиданной. Наконец он по чистой случайности обнаружил детское платьице. Он искал в верхнем ящике шифоньера носовой платок и, не найдя искомого, стал выдвигать другие ящики. В третьем сверху он наткнулся на небольшой розовый сверток странной формы. Пусть он ничего пока и не подозревал, в последнее время на глаза ему попадалось столько странного, что он не смог противостоять искушению и развернул его. Взору его предстало простенькое детское платье, и смысл найденного показался ему весьма существенным. Либо она водит совершенно невинную дружбу с какой-нибудь соседской девочкой, про которую, зная, как он иной раз отзывается о детях, боится ему рассказать, – или же во всем есть какая-то тайна, в отношении которой она пытается его обманывать. Подобная идея применительно к Дженни оказалась не из приятных.

Эта последняя мысль, пусть и крайне возмутительная, была еще недостаточно основана на фактах, чтобы применить его обычно резкие и, как правило, энергичные меры в делах, касающихся обмана. Пусть он терпеть не мог тайн и считал ложь преступлением, в своем к нему отношении Дженни всегда была столь честной, ласковой и, по всей видимости, откровенной, что он не смог побудить себя к немедленному действию. Лестер решил обождать. Быть может, все прояснится само собой.

Убрав платье обратно в шифоньер, он мрачно вернулся в свой кабинет, но судьба с ним еще не закончила. Как-то вечером, когда он задержался на квартире дольше обычного, в дверь позвонили. Дженни была на кухне и не могла слышать звонка, так что он открыл дверь сам. За ней оказалась женщина средних лет, которая при его виде беспокойно нахмурилась и на ломаном языке с сильным шведским акцентом попросила Дженни.

– Обождите, – сказал он и, пройдя к внутренней двери, позвал ее.

Дженни вышла и, увидев, кто это, нервно выбежала в коридор, закрыв за собой дверь, что немедленно показалось ему подозрительным. Раньше он такого поведения за ней не замечал. Он нахмурился и решил как следует во всем разобраться. Мгновение спустя вернулась Дженни. Лицо ее было бледным и явно обеспокоенным, а нервно движущиеся пальцы, похоже, не знали, за что ухватиться.

– Что случилось? – спросил он, а только что испытанное раздражение добавило его голосу грубые нотки.

Дженни застыла на мгновение, не зная, с чего начать, но явно собираясь что-то сказать.

– Мне придется ненадолго уйти, – смогла она наконец выговорить, и Лестер, которого эти нервы и тайны все больше озадачивали и раздражали, заметно подчеркнутым тоном произнес:

– Отлично. Но ты ведь можешь мне рассказать, что случилось, верно? Куда ты собралась?

– Я… я… – начала Дженни, заикаясь. – Я должна…

– Да? – мрачно перебил он.

– Я должна выйти по делам, – повторила она, безнадежно пытаясь хоть как-то оттянуть допрос. – Я… мне некогда. Я расскажу тебе, Лестер, когда вернусь. Прошу тебя, сейчас не спрашивай.

Она неуверенно на него посмотрела, ее обеспокоенный вид все еще выдавал заботу и желание поскорей уйти, и Лестер, который никогда еще не видел у нее на лице печати столь глубокой ответственности, был одновременно тронут и раздосадован.

– Все в порядке, – сказал он, – только зачем такие тайны? Почему просто не открыться мне и не сказать, в чем дело? Зачем шептаться за дверью?.. Куда ты собралась?!

Он остановился, пораженный собственной резкостью, но Дженни, сильно взбудораженная как новостями, так и непривычным жестким допросом, которому подверглась, уже дошла до незнакомого ей прежде крайне эмоционального состояния.

– Я расскажу, Лестер, я все расскажу! – взмолилась она. – Только не сейчас. Мне некогда. Я все тебе расскажу, когда вернусь. Умоляю, не надо меня задерживать.

Она бросилась в соседнюю комнату за верхней одеждой, но Лестер, который так и не достиг ясного понимания, что все это значит, упрямо последовал за ней к самой двери.

– Постой! – воскликнул он самым яростным голосом. – Ты поступаешь неверно. Что с тобой происходит? Я желаю знать!

Он стоял в дверном проеме, всем телом демонстрируя агрессивность и твердую решимость того, кому положено подчиняться. Дженни, дошедшая в своем беспокойстве до крайности, наконец обернулась.

– Это моя дочь, Лестер! Моя дочь умирает. Мне некогда разговаривать. Умоляю, не задерживай меня. Я все тебе расскажу, когда вернусь.

– Твоя дочь? – изумился он. – Что это еще за чертовщина?

– Я не смогла… – проговорила она. – Мне было страшно. Давно уже нужно было тебе рассказать, но я только хотела… хотела… О, позволь мне идти, я все тебе расскажу, когда вернусь!

Он в изумлении уставился на нее. Это – та самая Дженни, что и всегда? Женщина, с которой он прожил четыре года, ни разу не заподозрив ее во лжи? Здесь наверняка какая-то ошибка. Он отступил в сторону, поскольку не хотел больше ее удерживать.

– Хорошо, иди. Не хочешь, чтоб тебя кто-нибудь проводил?

– Нет, – ответила она. – Миссис Ольсен здесь. Я с ней пойду.

Она с бледным до синевы лицом заторопилась прочь, а он остался стоять в глубоком раздумье. И он еще думал, что знает эту женщину! А она четыре года его обманывала. Дженни! Бледное личико! Простушка!

– Будь я проклят! – объявил он. – Будь я проклят, черт побери!

Причина, по которой Дженни потребовалось бежать, была не чем иным, как одним из тех детских припадков, ни наступления, ни возможного исхода которых нельзя предсказать еще за пару часов до того. Веста серьезно слегла с пленочным крупом каких-то несколько часов назад, и хворь развивалась столь стремительно, что несчастная шведская нянька перепугалась до полусмерти. Требовалось немедленно позвать миссис Кейн. Сообщение, столь нервозным образом переданное той, чьей единственной целью было доставить Дженни на место, породило в ней душераздирающий ужас и заставило пересилить страх перед тем, что Лестер, как и было описано выше, все узнает.

Покинув квартиру, Дженни отчаянно устремилась вперед, одержимая единственной мыслью – успеть к дочери до того, как смерть протянет руку, чтобы ее отнять. На душе у нее тяжким грузом повисла целая тьма страхов. Что, если она не успеет вовремя? Что, если Весты уже не будет? Инстинктивно она все больше ускоряла шаг, уличные фонари пролетали мимо и исчезали во мраке, она уже забыла ту боль, которую ей причинили слова Лестера, забыла свой испуг, что он выставит ее за дверь и она останется в большом городе одна-одинешенька с ребенком на руках; она помнила лишь о том, что Веста тяжело больна, может статься, умирает, и что она и есть непосредственная виновница того, что дочери сейчас нет рядом. Если бы не она, если бы не потребность в ее заботе и внимании, Веста была бы сейчас здорова и в полном порядке.

«Лишь бы успеть, – раз за разом повторяла Дженни про себя. И добавляла с отчаянным безрассудством, столь типичным для движимой инстинктом матери: – Нужно было понимать, что Господь меня накажет за противоестественную жизнь. Нужно было понимать… нужно было».

На углу рядом с трамвайными путями ей пришлось задержаться, каждое мгновение, пока она пропускала трамвай, казалось ей вечностью, и все это время она засыпала себя упреками, вопрошала, неужели добрый Бог, в которого она верует, не будет столь милосерден и не убережет ее ребенка до тех пор, пока она не придет, повторяла себе, что это возмездие за ее прошлые грехи и клялась, что, как бы ни обернулись дела, если Бог сейчас пощадит Весту, она станет себя вести, как подобает матери, и больше никогда ни на миг ее не оставит.

Достигнув ворот, она бросилась по дорожке к дому, где в своей кроватке лежала Веста – бледная, безмолвная, слабая, но чувствующая себя куда лучше. Рядом с ней находилось несколько соседок-шведок и пожилой доктор, все с любопытством уставились на Дженни, когда она упала на колени рядом с кроваткой и обратилась к Весте. Та была в сознании и ответила ей, но Дженни, слишком взвинченная сейчас, чтобы выражать эмоции, лишь гладила ее по голове и выслушивала всевозможные объяснения соседок и доктора, которые почти единодушно сходились во мнении, что опасность миновала и что завтра утром Весте, несомненно, будет намного лучше.

Утешительные новости помогли ей успокоиться, но ничуть не поколебали ее решимости. Она согрешила против своей дочери, согрешила тяжко, однако теперь исправит все, что только возможно. Лестер был к ней очень мил, но она больше не станет его ни в чем обманывать. Если он ее бросит (как ни болезненна была подобная мысль), придется это вытерпеть. Веста не должна оставаться ничейным ребенком. Завтра же, как только дочь выздоровеет, у нее будет дом и мать рядом с ней. Где будет Дженни, там должна быть и Веста.

Сидя у изголовья кроватки в скромном домике шведского квартала, Дженни теперь ясно видела, на какую долгую и извилистую тропку завела ее изначальная бессмысленная скрытность, сколько беспокойства и боли все это стоило ее семье, свои собственные многомесячные муки рядом с Лестером, страдание, обрушившееся на нее сегодня вечером – и все ради чего? Тайное все равно стало явным. Лестера оттолкнет от нее обман, которого легко можно было избежать с самого начала, а Веста все это время жила без матери. Она сидела в глубоких раздумьях, не зная, что будет дальше, и Веста сперва притихла, а потом крепко заснула.

Тем временем Лестер, оправившись от первоначального тяжкого удара, вызванного открытием, также потратил некоторое время на размышления о его важности. Больше всего его сейчас заботила потребность решить, что именно делать. При этих мыслях на него странным образом снизошла некая тень жалости к себе, и вина в той тени лежала почти целиком на Дженни. Она жестоко его обманула, занималась каким-то постыдным жульничеством, сущность которого он до сих пор толком не понимал. Она жила ложной жизнью, он не мог сказать, как долго, и вот теперь все вышло наружу – самым трагическим образом, чему он лично стал свидетелем.

Чуть ли не первым вопросом, который он себе задал, был: чья это дочь? Кто ее отец, какое место он занимает в жизни Дженни, сколько девочке лет, как и каким именно образом она оказалась в Чикаго, где Дженни исхитрилась ее пристроить? Поскольку он не знал ничего, что могло бы пролить свет на все эти вопросы, двуличие Дженни выглядело еще постыдней.

Сейчас, удивительным образом, на память к нему пришла их первая встреча у миссис Брейсбридж. Что в ней так его тогда привлекло? Почему он решил, поглядев на нее несколько часов, что сможет ее соблазнить и подчинить собственной воле? Что на него так подействовало – ее моральная распущенность, ущербность или что-то еще? Он думал и думал, но не мог ничего установить с определенностью. Но в этом виделась сноровка, как следует отработанная сноровка обманщицы, а обмануть столь уверенного в себе человека, как он, было не простым обманом – но неблагодарностью.

Неблагодарности же Лестер терпеть не мог, поскольку она была последним и самым отвратительным из качеств низменных натур, и обнаружить ее приметы в Дженни было весьма неприятно. До сих пор она ее никак не проявляла, это верно, даже наоборот – и тем не менее теперь он наблюдал явные ее признаки, и это наполняло горечью его чувства по отношению к ней. Как она могла провиниться подобным к нему отношением – к нему, который, если можно так выразиться, извлек ее из ничтожества и сделал своей подругой?

Стоя и размышляя, он возвращался в уме к событиям предыдущих дней и видел, сколь убедительно они складываются в единую картину. Вот она возвращается и с испугом обнаруживает, что он уже дома – да, связь тут совершенно очевидна. Как она побледнела, когда он принес овечку – теперь с этим ясно. Внезапно захлопнутый шкаф, детская книжка, платьице – он вспоминал все по очереди, и вина Дженни выглядела совершенно неоспоримой. И что ему теперь с этим делать?

Поднявшись с кресла, он начал медленно расхаживать по тихой комнате, поскольку тяжесть содеянного требовала всей его решимости. Ее вина, как он чувствовал, заслуживает наказания. Первоначальная скрытность была злом, длящийся обман – еще большим. Наконец, имелось еще то соображение, что она делила свою любовь – ему доставалась лишь часть, остальное дочери, и подобное открытие мужчина в его положении не мог встретить благосклонно. При этой мысли он раздраженно дернулся, сунул руки в карманы и снова зашагал по комнате.

Тот факт, что мужчина вполне достойных личных качеств наподобие Лестера способен решить, что Дженни его опозорила, всего лишь скрыв своего ребенка, появившегося на свет в результате поступка ничуть не более дурного, чем когда она впоследствии предала себя ему, есть свидетельство одного из необъяснимых изъянов суждения, в которые почти неизменно впадает сознание человека в его роли хранителя чужой чести. «Не судите, да не судимы будете» – вот мудрость милосердия, однако же разум настаивает на том, чтобы судить, поскольку охраняет тем самым устоявшийся порядок. Но если кто-то хочет охранять некий моральный кодекс, истинный или ложный, то судить по нему следует действия всех представителей рода человеческого. Если кто-то истинно верит в доктрину или теорию, то имеет право судить остальных в ее пределах, не более того.

Лестер, если оставить в стороне его собственное поведение (поскольку мужчины редко принимают его в расчет в подобных суждениях), верил, как в идеал, что женщине в любви следует полностью открыться мужчине, и тот факт, что Дженни этого не сделала, его опечалил. Он ведь как-то на пробу спросил ее о прошлом. Она стала умолять не расспрашивать дальше. Вот тогда ей и следовало признаться про ребенка. Теперь же… он покачал головой.

Первым его импульсом после того, как он все обдумал, было уйти и оставить ее. Он предпочитал решительные и уверенные действия, причем без задержек. В то же время ему хотелось узнать прочие подробности. Он, однако, надел пальто со шляпой и вышел наружу, остановившись у первого же бара. Затем сел в трамвай и отправился в клуб, где принялся ходить из комнаты в комнату, заговаривая со знакомыми. Он был беспокоен, раздражен и в конце концов после трехчасовых колебаний нанял извозчика и вернулся домой. Он хотел услышать всю историю целиком.

Расстроенную Дженни, сидевшую рядом со спящей дочерью, наконец убедили, что та спокойно дышит и что всякая опасность миновала. Больше она ни для чего здесь не требовалась, так что к ней постепенно стали возвращаться мысли о брошенной квартире, о данном Лестеру обещании и о том, что ей нужно оставаться верной обязательствам до самого конца. Лестер, вероятно, ждет ее. И вполне возможно, что перед полным разрывом захочет услышать остаток ее рассказа. Пускай уверенность в том, что Лестер ее бросит – а Дженни считала именно так, – пугала ее и тревожила, она чувствовала, что если тому и бывать, то она ровно этого и заслужила – справедливого наказания за все свои проступки.

В тяжких думах о том, как нелегко будет еще раз посмотреть ему в глаза, и о поисках работы, предстоящих завтра, когда все будет кончено, она наконец встала и отправилась домой. Добралась она туда уже после одиннадцати, когда в подъезде потушили лампу. Она поднялась по лестнице и, заметив сквозь стекло над дверью, что в квартире горит свет, попробовала, не отперта ли дверь, потом вставила в замок ключ. Внутри было тихо, входя, Дженни ожидала увидеть прямо перед собой сурово глядящего на нее Лестера. Но дома его не оказалось. Он попросту забыл выключить газ. Она быстро огляделась вокруг, но, увидев лишь пустую комнату, сразу же пришла к иному выводу, что он уже ее бросил – и застыла на месте, задумчивая, беспомощная.

«Ушел!» – думала она.

Дженни все еще оставалась в этом состоянии, подобно призраку, застывшему над местом безвозвратно сгинувшего счастья, когда подкатила коляска Лестера и сей достойный муж поднялся по лестнице. Он все еще был в том же решительном настроении, его шляпа была низко надвинута на широкий лоб, пальто застегнуто на все пуговицы до самой шеи. Не глядя на нее, он снял пальто и повесил на вешалку. Потом столь же демонстративно снял и тоже повесил шляпу. Закончив с этим, он повернулся к Дженни, которая смотрела на него круглыми глазами.

– Я хочу знать обо всем, с начала и до конца. Чей это ребенок?

Прямой и существенный характер вопроса еще больше перепугал Дженни. Хотя она всей душой желала во всем признаться и, как полагала, успела к тому подготовиться, единственная фраза продемонстрировала ей всю глубину требуемого откровения, все темные страницы прошлого, в которые предстоит заглянуть. Мгновение она колебалась подобно человеку, которому предстоит шагнуть во тьму, потом машинально открыла рот и призналась:

– Сенатора Брандера.

– Сенатора Брандера? – откликнулся Лестер, в ушах которого имя мертвого, но все еще знаменитого государственного деятеля прозвенело с неожиданной и шокирующей силой. – Как тебе удалось с ним познакомиться?

– Мы с мамой для него стирали, – просто объяснила она.

Лестер остановился, прямота ответа отрезвила даже его злобный настрой. Ребенок сенатора Брандера, думал он. Так, значит, этот выдающийся выразитель интересов простого народа совратил ее – дочь прачки, как она сама призналась. Вот она, трагедия бедности.

– И давно это было? – спросил он, потемнев лицом.

– Уже почти шесть лет тому.

Он подсчитал в уме, сколько времени прошло с их знакомства, и продолжил расспросы:

– Сколько лет девочке?

– Чуть больше пяти, – ответила Дженни.

Лестер сделал шаг вперед, потребность все серьезно и последовательно обдумать на основании этих утверждений добавила ему резкости, убавив, впрочем, горечь. Ушла отчасти и горячность, вызванная употребленным алкоголем, ее сменило холодное осознание того, что он делает, и того, что сделала она.

– Где ты ее все это время скрывала?

– Она оставалась дома, пока ты прошлой весной не уехал в Цинциннати. Я тогда съездила за ней.

– Когда я приезжал в Кливленд, она тоже там была?

– Да, – ответила Дженни, – но я не позволяла ей выходить туда, где ты мог ее увидеть.

– Я думал, ты сказала своим, что мы женаты! – воскликнул он, не понимая, как это сочеталось с жившим в семье ребенком.

– Я так и сказала, – уверяла она, – только не хотела тебе про нее говорить. Но они все это время думали, что я вот-вот расскажу.

– И что тебе помешало?

– Я боялась.

– Чего же ты боялась?

– Я не знала, что со мной будет, Лестер, когда уехала с тобой. И не хотела, насколько в моих силах, чтобы ей это как-то повредило. Мне было стыдно. А когда ты сказал, что не любишь детей, то еще и страшно.

– Страшно, что я тебя брошу?

– Да.

Он остановился, ее простые ответы отчасти сняли подозрения в искусном обмане, которые изначально над ним довлели. Оказывается, все дело в неблагоприятных обстоятельствах и моральной трусости. Ну и семейка у нее, оказывается! Что за странная у них антимораль, если они терпели подобное положение дел.

– Но разве ты не понимала, что рано или поздно все вскроется? – вопросил он в конце концов. – Ты ведь должна была видеть, что так вырастить ребенка не получится. Отчего было не сказать мне с самого начала? Я бы тогда ничего такого не подумал.

– Знаю, – сказала она, – но я хотела ее защитить.

– И где она сейчас?

Дженни объяснила.

Она стояла сейчас перед ним и сама удивлялась своим противоречивым ответам и его реакции. Спустя какое-то время она еще раз попыталась все объяснить, но Лестер понял лишь то, что она наделала ошибок без каких-либо коварных замыслов со своей стороны – это казалось столь очевидным, что в любой иной ситуации он мог бы ее пожалеть. Но теперь над ним довлело откровение насчет Брандера, и он в конце концов вернулся к этому вопросу.

– Ты сказала, что твоя матушка для него стирала. А ты-то как с ним связалась?

Дженни, которая до сих пор переносила его расспросы, не выдавая боли, скривилась. Сейчас он добрался до самых тяжких воспоминаний в ее жизни. Похоже, этот вопрос требовал от нее признаться во всем.

– Я была такой юной, Лестер, – взмолилась она. – Мне было только восемнадцать. Я ничего еще не понимала. Я ходила в отель, где он останавливался, чтобы забрать одежду для стирки, а в конце недели приносила ее обратно.

Она прервалась, но после того, как он уселся на стул с таким видом, будто ожидал услышать все до конца, продолжала:

– Мы были очень бедны. Он давал мне деньги, чтобы я передала маме. Я ничего не понимала.

Дженни снова замолчала, совершенно не в силах продолжать, а он, поняв, что она не сможет все объяснить без подсказок, возобновил расспросы и постепенно выяснил всю скорбную историю. Брандер, как она призналась, намеревался взять ее замуж. Он написал об этом в письме, но умер, не успев за ней вернуться.

Во время всего рассказа Лестера, который не мог удержаться от сравнений с собственной семьей, поражали и неприятно тяготили открывшиеся ему свидетельства невежества и нищеты. Такая низость со стороны человека, подобного Брандеру, – и такая едва ли не преступная бестолковость со стороны ее родителей. Низкое происхождение, тут не поспоришь. Некоторые люди попросту ни на что не годны. А его семья – какое отвращение они испытали бы, обнаружив, что он замешан в подобных делах.

Минут пять он просто молчал, положив руку на каминную полку и глядя в стену, а Дженни ждала, не зная, что последует дальше, и не способная ни о чем умолять. Часы громко тикали, а лицо Лестера не выдавало ни его мыслей, ни чувств. Он обдумывал ее рассказ – довольно спокойно, довольно трезво, пытаясь понять, что ему теперь делать. Дженни стояла перед ним, словно преступница в зале суда. А он, праведный, высокоморальный, чистый сердцем, восседал в судейском кресле. Настало время вынести приговор – выбрать наиболее подходящий образ действий.

Он сидел и думал, но, странно сказать, теперь, когда он услышал все, определиться оказалось непросто. События, безусловно, приняли нежелательный оборот – человеку его положения и богатства впутываться в подобное явно не следовало. Ребенок, его присутствие сделали положение почти невыносимым – и однако заговорить он не был готов. Какое-то время спустя Лестер повернулся, серебристый звон пробивших три французских часов на каминной полке заставил его вспомнить о Дженни – бледной, неуверенной, застывшей на том же самом месте.

– Ложись спать, – сказал он заботливо и возвратился к собственным мыслям.

Дженни осталась стоять, широко раскрыв глаза в ожидании, готовая в любой момент услышать его решение относительно своей судьбы. Но ждала она напрасно. После длительных размышлений он встал и направился к вешалке у двери.

– Ложись спать, – повторил он безразлично. – Я пошел.

Она инстинктивно дернулась, чувствуя, что даже в этот переломный момент могла бы чем-то услужить, но он не видел ее. И без каких-либо еще слов вышел наружу.

Она глядела ему вслед, чувствуя себя обреченной, его шаги на лестнице звучали погребальным колоколом. Что она наделала? И что теперь сделает он? Она стояла, раздираемая отчаянием, и когда внизу хлопнула дверь, она в муке подавленного отчаяния протянула вперед руку.

«Ушел! – думала она. – Ушел!»

Когда занялась поздняя заря, Дженни все еще сидела в гостиной в тяжких думах, слишком озабоченная своим ближайшим будущим, чтобы плакать.