Поезд вот-вот тронется, а на перроне вовсю гудел праздник. Шампанское вырывалось из стаканов, лилось на платформу. По градусу веселье это походило на проводы молодоженов в свадебное путешествие на экзотические острова. И уже на ходу вторгся и заполнил всё купе праздный дух.

Широко расположившись на банкетке, как это получается у людей солидной комплекции (на лице выражение довольства: собой, миром и всем вокруг), достал коньяк, и праздник тронулся дальше. В купе мы оказались только вдвоем. Весь вечер он наслаждался собой. Рассказывал о всех удачах своей жизни: и о жене (там тоже была удача) – «Высокая такая, в шляпе, видел? – жена!», – и о строящемся загородном доме – «Из лиственницы дом, с Урала заказывал», – о подаренной недавно двуствольной тулке – «Я не охотник и стрелял только по пустым бутылкам, но побродить с ружьецом по морозному воздуху, это, скажу я тебе, вещь». И всё это с шутками-прибаутками, юморком солдатским, в общем, как человек, что живёт, как дышит. В Париже он был работником советского торгпредства. У нас даже оказался общий знакомый, с которым он учился в Академии Внешторга.

Раннее утро застало непогодой – шел дождь, головной болью после вчерашнего и неожиданными хлопотами – всё это о моем попутчике. Ко мне утро оказалось терпимей.

Брест. Граница.

Неожиданно изменился тон, с которым заговорил со мной попутчик:

– Давай, готовься, человек свободного мира. Сейчас тебя будут потрошить, только перья лететь будут. А ты как думал. Меня вот это вообще не касается, меня и смотреть не станут. Я представитель страны, а ты перемещенное лицо: без роду без племени.

При этом он как-то сладко подхихикивал. Обидеться на него у меня и в мыслях не было, т. к. в принципе он был прав.

– Так что готовься, боец, а я на вокзал схожу: надо бы пивком запастись и потом…

– Доброе утро, документы, пожалуйста, приготовьте – в дверях стоял человек в форме – таможенник.

Обратился он сразу к попутчику моему, возможно, как к человеку более солидной наружности.

– Вещей у Вас сколько?

Попутчик сразу взял снисходительный тон. Баулов у него было достаточно.

– Вот этот чемодан, – таможенник указал на самый большой, – вниз спустите, пожалуйста.

– Вы что, смотреть, что ль, собрались, я же сказал, вот мои вещи, что еще надо?

– Пожалуйста, снимите с полки чемодан.

– Вы кого тут досматривать собрались, я вам не турист, я на государственной службе, и нечего совать нос в мои вещи. – Красные, после вчерашнего, глаза вспыхнули, верхние клыки вылезли изо рта, быстро стали расти и опустились ниже нижней челюсти, перегарный дух выскочил серо-зеленым облаком.

– Я вижу, вам нечего делать, лезете не в свои дела своим длинным носом.

Таможенник молча, внимательно посмотрел на Попутчика, затем мне: «А Ваши вещи где?» Я показал на свою сумку. И опять мне: «Пожалуйста, выйдите из купе, и вообще, можете идти на вокзал, отправление поезда в 8.40». Дверь за мной захлопнулась, но было слышно: таможенник спокойно, с ударением на каждое слово: «Сейчас ты снимешь штаны, встанешь на три точки, чтоб не было сомнений, что ты и там не мог ничего скрыть, затем вывалишь свой багаж, и мы внимательно всё посмотрим, в нашем распоряжении два часа».

Когда я вернулся и поезд тронулся, на полу в купе всё еще лежала куча вещей. Весь взмыленный (вид у него… – лучше уж и не описывать), он старался распихать всё по своим тюкам. Когда он наконец справился, я протянул ему бутылку пива, он перевел дух, успокоился. В Бресте появился третий пассажир, Степан Петрович. В возрасте уже, пенсионер, житель маленького германского городка. Не будем путаться, будем называть всех по именам. Валера – главный пассажир – достал бутылку водки и литровую банку красной икры. Оказалось, такой объем икры на вывоз запрещен и таможенник мог бы вообще конфисковать, но (пожалел всё-таки) предложил банку открыть и затем съесть по дороге.

– Вот, Степан Петрович, – подавая большую ложку, – Вы когда-нибудь ложками такое ели?

– Что это?

– Икра, Вы что, не видели никогда?

– Нет.

– Г-г-г-г-ы, – пассажир Валера расхохотался от души. Он уже оправился от наскока темных сил, и опять вернулась к нему прежняя легкость. Теперь нового попутчика Валера избрал объектом своего юмора. Степан Петрович, несуетливый, с тихими умными глазами, из тех, кого война навсегда оставила на чужой земле. Родом с Волги, в белорусской деревне у него племянники и последние годы, четвертый уж раз ездит он навещать родственников. Горячится, негодуя на тамошнюю молодежь.

– Тряпки одни в голове; привези то, да это, да вот то. А вокруг посмотришь – Боже ж ты мой… Никому дела ни до чего нет. Нет, пропьете, пропьете вы Россию, – говорит он, вытягивая палец, пророческий перст.

Валеру веселит его горячность, особенно последнее, он опять хохочет.

– Степан Петрович – анекдот, – рассказывает тупейший анекдот из серии «черного юмора», заливается смехом. Степан Петрович смотрит на него не моргая, молчит.

– Не понимаете, Степан Петрович? Тут ведь… пересказывает снова. – Ну, поняли?

– Нет, не понимаю, как это может быть смешно…

Половина следующего дня прошла в молчании. Видимо, давало знать приближение другой, непраздной жизни. На парижском перроне расстались без особых эмоций. Двое встречавших его схватили и поволокли вещи. А уж на второй-третий день он звонил, звал в гости: настойчиво, как старого друга. Звонил и на четвертый, и на пятый, и на седьмой. Звал за грибами или просто посидеть у него дома. Тратить время на пустые загулы не входило в мои планы: мы так и не встретились. А в следующий мой приезд в Москву тот самый общий знакомый, о котором я упоминал, сообщил, что Валера умер от сердечного приступа.

– Так и не вышел он из того штопора, – говорил знакомый, имея в виду те самые дни.

Ну и к чему это?

Да ни к чему, так, рассказ просто.

Да что дипломаты. Из Кремля куча деятелей переселились за океан. Чуть сместилась позиция руководства, и они уже ТАМ. Не у руля государственного они находились – у корыта с жирным хлёбовом.