Поздняя осень, ноябрь. Я всегда чувствую потаенность этого времени. И родился я в ноябре. Природа, обессилив, застыла, ещё миг – и что-то произойдет. Я еду в Боровск, почему-то мне нужно, обязательно нужно посетить этот маленький городок. Еду. Вагоны швыряет из стороны в сторону. Публика притихшая, как пейзаж за окном.

Помню, поразила непонятная сцена. Старая татарка безмолвно встала и уступила место здоровому, средних лет мужику-соплеменнику. Тот самодовольно уселся, как на свое положенное. Надо же… – национальный обычай, что ли?

И сам Боровск. Лег первый снег, вычертил всё черно-белой графикой. Полуразрушенные храмы с пустыми глазницами выгоревших окон гляделись тотально-черными. Без крестов, куполов, как распятия нависали над неприметными улочками. Храм, бывший когда-то солнечного желтого цвета – классицизм; обезглавленный, с содранной шкурой, обнажив кирпично-обугленное нутро, немым величием напоминает затонувшее судно. Вывеска над черным проемом кратка как приговор – КЕРОСИН. Вороны, галки, как вздутый ветром пепел над затухающим пожаром, кружат над остовом храма. И во всей этой жути была грозная, торжественная красота распада.

Это было прощание с Россией, у меня уже лежала виза с крайней датой, до которой я должен покинуть страну. Я шел по раскисшим улицам, мимо полз маленький, провинциальный автобус, тяжело заваливался по ухабам, попадая в яму, черная грязь в луже пенилась и веером обдавала тротуар. И непонятно было, почему прощаться с Родиной приехал я сюда. Вряд ли потому, что в этом городке когда-то родился мой отец (я тогда и не вспоминал об этом).

Дед мой был портным. Начинал в Москве, где старший брат на Кузнецком был дамским мастером, затем покатил по стране: Одесса, Севастополь, наконец, Донбасс – Горловка, где вырос и провел свою молодость отец, но рождение его пало на этот маленький городок, откуда его увезли, когда не сровнялось ему еще и года.

Соображаю, хлеба надо купить. Выхожу из булочной с длинной французской булкой и вижу колонну величественных платанов, серые, белые дома с красными крышами (как подосиновики), и опять не понимаю – почему всё это…

В эмиграции, в кого ни ткни пальцем – все жертвы репрессий (когда нужно), насильственная высылка – общее место. Вот творческая личность, дабы поправить свое плачевное положение, сочиняет себе новую биографию, и опять жертва, высылка… Когда поприжмешь такого страдальца – «Это как же тебя выслали?» – выскакивает избитая формулировка, в большинстве случаев к тому же оказывающаяся враньем.

– Мне предложили уехать, вызвали и предложили…

Но, дорогой мой, называй всё своими именами; ты мог бы и не поехать.

Нет – не мог он не поехать, ибо добивался этого изо всех сил.

Другой выдает историю своего изгнания, несмотря на то что всем известно, что прибыл он на Запад с советским паспортом, как турист. «Как там на самом деле было – это детали, а ИСТОРИЯ ПИШЕТСЯ НА ВЕКА!»

И хочется спросить: как же это, господа, считаете себя интеллектуальной элитой и не вылезаете из вранья? За каждым имидж, характеризующийся высокопарным слогом. Ну, а перед самими собой-то вы кто?.. Я понимаю, конечно, вопросы морали сегодня не в моде и даже смешны, и вы открыто заявляете – Я прохиндей высшего порядка – и почитаете это за доблесть. Но истинное положение, как ни крути, существует и от этого не увернуться.

По ТВ президент Путин сообщил забавную статистику. Речь шла о помощи российским гражданам по возвращении из-за рубежа в связи с эпидемией ковид-19. Так вот, кроме застрявших туристов, в Россию хлынула лавина граждан постоянно – он подчеркнул: постоянно! – проживающих за рубежом. По выражению лица, как мне показалось, Путин очень доволен и даже гордится этим обстоятельством – населения прибыло. Если это так, то зря он губу раскатал. Вся эта орда тут же смоется обратно, как только проблема рассосется. Все они и оказались за рубежом ввиду главной своей жизненной установки – где колбаса, там и родина! Да, да! Как это ни примитивно звучит – оказались, чтобы жрать французскую, немецкую, американскую колбасу. И ежедневно как молитву повторяют хвалу Богу за то, что выхватил их с тонущего (как они полагают) корабля и посадил в самое лучшее в мире кресло.

Не раз мне приходилось краснеть, как это называется, до корней волос, когда даже за небольшим столом произносился тост: «Выпьем за эту страну, которая дала нам всё это» – и тыкалось пальцем в стол, где лежали иногда даже просто та же колбаса, картошка и огурцы. Это и есть именно то, на что была обменена Родина. Все они так трепетно относятся к своему организму, что даже потенциально ничтожная угроза их благополучию повергает их в ужас и они готовы метаться по всему миру, дабы уберечь СВОЕ ДРАГОЦЕННОЕ. Приличному человеку так дрожать за свою задницу просто стыдно, позор! Могу с полной уверенностью сказать, что это самая примитивная часть населения России.

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС, ВЕЛИКИЕ ГОСУДАРСТВА, С ПРИОБРЕТЕНИЕМ ТАКОГО ДОСТОЯНИЯ – Животный мир.

Один знакомый эмигрант высказал еще и такую мысль: «Советская власть сделала хитрожопый ход – выпустила всех желающих свалить из страны, таким образом избавившись от огромного числа тяжело психбольных».

Так называемая третья волна эмиграции – есть эмиграция КОЛБАСНАЯ. Неудивительно, что те же русские люди, но другой волны, не находят между собой ничего общего. Свежие смотрят на тех, давних, как на аборигенов; «аборигены» на новоявленных – как на диких кочевников. У тех, первых, стоял прямой вопрос жизни и смерти. И жизнь в новой стране давалась им нелегко. Я застал еще этих стариков. Видел, например, сына того самого Столыпина – старика богатырского роста, похожего на портрет своего знаменитого папы. Квартиру в Париже мне нашла вдова русского философа Ильина. Аристократы были извозчиками такси и рабочими заводов, и не потому, что не способны были ни на что другое – был запрет на профессию, государственный закон.

Встретил раз любопытного старика. В царской армии он был командиром подводной лодки. Во время отступления белой армии из Крыма на лодке этой пришел во французский Гавр. Он был талантливым инженером, всю жизнь занимался изобретательской деятельностью и, несмотря на ряд запатентованных изобретений, продолжал работать на заводе рядовым слесарем.

Мотивы колбасников отличаются разительно. Какая-нибудь фифа, глянув в зеркало, впервые обнаруживает вдруг, что у нее длинные ноги и круглый зад, и вот она уже убеждена, что место ее заднице в самой комфортабельной точке планеты. И все эти ссыкухи считают, что этот мир, что вокруг них – просто недостоин их присутствия. А из тех, что в комфорте уже выкупались, есть такие, что за колбасой нацелились в обратном направлении. – Сейчас надо туда, в Рашу, – как они выражаются, – там теперь МУТНАЯ ВОДА – там деньги надо делать.

Российские чиновники – те тоже любят колбасу. Зажившись на западных хлебах, ни в какую не желают расстаться со своим положением. И, как сказано было в увиденном недавно фильме (хоть это и художественное произведение – вполне отвечает действительному положению), перевод на Родину для дальнейшей работы расценивается как разжалование, понижение, унижение – катастрофа! Я вовсе не гребу всех под одну гребенку, но должны ли быть вообще таковые? Я знаю достаточно примеров, когда высокозванный чиновник – дипломат, прослужив якобы своей стране, выходит на пенсию или, просто заканчивая служебный срок, остается жить в стране пребывания. Так кому же он служил?..

В достойные времена (рыцарские) предателей убивали, а если и пользовались ими, презирали. А теперь такой холеный экземпляр, выходя на пенсию, приобретает в Париже, Лондоне, Майами, Монако неслабую квартирку в респектабельном районе (это и есть истинная его цель жизни) и живет, как самодовольный поросенок в благополучном хлеву. А еще вчера он горланил лозунги во славу отечества. Один такой создал даже музей «Русского флага» в посольстве; горделиво выставлял себя как одного из учредителей этого флага. Ну что сказать – государственный муж. Теперь он парижанин, прогуливается в Булонском лесу со своим мопсом, и нет ему дела ни до ТОЙ страны, ни до ТОГО флага – тот же животный мир.

Как клещи вцепившись в свое место, стараются выкачать всё до дна. Деревенские родственники тоже пристроены по лондонам и парижам.

Прихожу в парижское консульство получить бумагу для обмена водительских прав жены (она сидит с ребенком). Подходит ко мне уж и не знаю как назвать – сотрудник, женщина просто, дама ли, баба, затрудняюсь; в возрасте уже низкоросло-широкоплечая – похожая на ящик, косолапо переваливается, будто ступает по кочкам, на затылке ущербный пучок волос.

Обращаюсь с просьбой. Та смотрит, как на новые ворота баран, затем зовет какого-то Диму.

Говорит: Тут вот этому МАСЬЕ нужна справка, как тут что?..

Молодой элегантный уходит, возвращается с бумагой.

– Матрёна Ефимовна, вот по этой форме, напишите…

Матрёна (нет, я не придумал имя из XIX в., я запомнил), Матрёна, разыскивая каждую букву на клавиатуре, печатает документ. Когда, наконец-то бумага была готова, вижу, что документ выдается на имя такого-то… т. е. на мужское имя, хотя ясно было сказано, что справка нужна на имя жены.

Подходит молодой Дима, я ему:

– Простите, но разве я бумагу для мужика спрашиваю?

Дима смотрит на Матрёну… Та: Ну, как на образце написано, так и пишу… Большинство сидящих в окошках, непосредственно работающих с посетителями, не знают языка этой страны. А зачем? – Место свое они получили за особые заслуги или просто как небесный дар; в любом случае заслуженно, и нечего заморачиваться по пустякам.