В 1976 г. мой приятель отправился в длительную поездку и любезно предложил мне свою просторную комнату для работы. В коммуналке проживало четыре семьи. Люди были всё тихие, почти не попадались на глаза. Кроме одной. Галина Александровна – необычайно энергичная женщина, здоровая, горластая – терроризировала своих родственников и вела непрекращающуюся позиционную войну с моим другом. Впрочем, со мной (я существовал смирно) была тактично любезна.

Однажды Галина Александровна позвала меня к телефону (общий телефон находился на нейтральной территории) и взгляд при этом имела особый, заговорщицкий. В трубке сообщили, что звонят из отделения милиции, участковый, и, т. к. я проживаю в данный момент по этому адресу, просят (звучало всё вежливо), просят зайти, уладить формальности. Это рядом, соседний дом, во дворе. По тогдашним законам проживал я там на птичьих правах и улаживать формальности правильно было всё же пойти. «Да-а-а, – подумал я, – Галина-то Александровна, разлюбезная такая, настучала-таки. В чем дело? Казалось бы, я всегда… Да, но с другом-то моим у нее война… Да черт с ней. Даже лучше, улажу всё, и будет всё по закону».

У входа в отделение сержант кинулся мне наперерез.

– Вы Титов?

– Я.

– Сюда, – показал на одну из дверей, – там Вас ждут.

«Надо же, – удивился я, – встречают…»

В кабинете было двое: – среднего возраста офицер, он стоял, и за столом сидел молодой парень в элегантном модном костюме, с галстуком в цвет американского флага. Офицер сразу вышел. Молодой расцвел в улыбке, вежливо пригласил сесть.

– Владимир Александрович, Вы уж извините, по телефону я назвался участковым – я из Комитета госбезопасности. У нас к Вам несколько вопросов. Вы популярный художник, большим успехом пользуетесь. Я, кстати, был на выставке, где Вы выставлялись. У Вас много поклонников.

Когда он назвал себя, я мысленно наложил в штаны (интересно, заметил он это или нет). Мальчишка, я и с милицией никогда не имел дела, не считая случая, когда пришлось идти вызволять приятеля из вытрезвителя. Будь я немного попросвещенней, мог бы молча развернуться и выйти вон. Но, как потом я не раз читал воспоминания серьезных взрослых людей, все почти поступали именно так: демонстрировали благосклонную лояльность. Этот тип не счел нужным даже показать свои документы. Назвался просто каким-то Игорем или Сергеем – явно вымышленным. Вот, мол, видишь, я такой же простой парень, как ты. Тебя буду, конечно, называть по имени-отчеству, а сам я просто Петя, Вася, Миша.

– И домой к Вам поток посетителей, – продолжал Петя. – Владимир Александрович, Вы не могли бы нам немного помочь? Подсказать, что за люди к Вам ходят, кто они?..

– Боюсь, помочь мне вам нечем: художник, как и актер на сцене, фамилии у зрителей не спрашивает. Люди идут, я показываю картины, кто они, меня не интересует.

– Жаль, жаль… А над чем работаете сейчас, интересно было бы посмотреть. Это возможно?

– Да, пожалуйста, заходите завтра.

– Да что завтра, а сейчас нельзя?

– Нет, сейчас никак, я, знаете, работаю сторожем и сегодня как раз дежурство.

– А к какому часу?

Ну прямо наседает!

– К восемнадцати.

– Ну так еще время-то…

– Перед дежурством я захожу к маме обедать.

– А зачем к маме, рядом великолепный ресторан «Будапешт» – зайдем к Вам и пойдем обедать, я приглашаю.

Ну это уж он наглеет без меры.

– Нет, не успею.

– Да и не надо успевать, я сейчас позвоню вашему начальству и договорюсь, Вас сегодня освободят.

– Нет, нет, нет – предпочитаю ходить на работу и обедать у мамы.

На мгновенье он чуть застегнул свою улыбку от уха до уха.

– Что ж, жаль, конечно.

– Так завтра, если желаете, пожалуйста.

– Да нет, я уж тогда на следующую выставку Вашу зайду.

Вот и всё приключение. А мог бы и вовсе, как уже сказано, сразу показать ему зад.

Правда, хвостик этой истории вильнул через три года. Жильем моим был тогда чердак, и занимал я его конечно же незаконно. Пришел участковый и довольно грубо предъявил ультиматум: «Чтоб до вечера духу твоего тут не было». Без всяких объяснений.

Привычный к бесконечным переездам, рутинным образом пристроил свое барахло и вечером отправился ночевать к старому другу.

В лифт вместе со мной вошел молодой парень. Я вышел на 9-м, он тоже. Тусклая лампочка на этаже светила так, чтоб только не спотыкаться. Тип нагло встал за моей спиной, посмотрел номер квартиры, в которую я звоню, и вернулся к лифту. «Да и хрен с тобой» – подумал я.

Утром, когда мы пили чай, позвонил телефон. Приятель взял трубку и сделал вытаращенные глаза: – тебя?! И опять вежливо: – «Владимир Александрович – это из комитета… Вы не могли бы зайти к нам в приемную, я бы Вас встретил, поговорить надо».

– Я Вас не знаю, с незнакомыми не встречаюсь.

– Ну так мы Вас знаем.

– Сожалею, но времени у меня нет.

– Может всё-таки найдете минутку?

– Нет, не найду.

Больше я никогда никого из них не видел и не слышал.

Звоню знакомому художнику.

Он: Слышал вчера, по Би-би-си про меня говорили? – Нет. – В новостях, два раза повторили! Вот сижу, жду, когда арестовывать придут. Голодный… жрать хочу – ужас. Холодильник пустой, выскочить в магазин боюсь: вдруг придут, а меня дома нет. Нет, сижу капитально. К вечеру Ирка подъедет, еды подвезет.

Вот так вот, арест-то еще заслужить надо было.

Из моего окна видна аллея стриженых лип, под ними плотная нитка автомобилей, зеленый газон, когда чуть подрастет, рассыпается белым горохом маргариток. Из-под края асфальтированной дорожки предательски выскочил желтый одуванчик, жалкий, маленький, коротконогий, но всё равно лезет, чего-то там хочет доказать. Цветок не радует, не удивляет, как случайный, брошенный клочок бумаги. Который раз уже за день, напрягаясь, соображаю, какой сейчас месяц? – январь… С трескотней садятся на газон три сороки: орут, прыгают – вскочили, полетели. Эти вроде старых подруг. Однажды друзья мои из Нью-Йорка, Некрасовы – Шура с Володей, уставились с оцепенением в окно, замолкли.

– Что там? – спрашиваю.

– Сороки… – говорит Шура, – в Америке сорок нет.

Да, январь. И опять, как сорок почти уже лет, очнувшись, – не понимаю, почему я здесь, почему черный дворник в форменном комбинезоне выкатывает мусорные баки, говорит что-то гардьену по-французски. Ведь там, далеко, морозный воздух перехватывает дыхание и под ногами так чудесно скрипит тугой снег. А одуванчики, как придет их время, прямо взорвут землю кипящей желтизной, целыми полями, как солнце из-под земли. По городским улицам по весне зашевелятся веселые ручейки и лужи вылупятся синими глазами. В деревнях, по оврагам, на припёке черные плешины и из распаренной земли кучками лезут желтые крохи на толстых корявых ножках, похожие на новорожденного козленка или песика – трясущийся комочек на непропорционально толстых лапах.

Ты знаешь, в последнее время, – это я говорю сестре своей, отцу, приятелю детства и т. д., в зависимости от настроения, – в последнее время стал ловить на себе подозрительные взгляды прохожих. По утрам топаю одной и той же дорогой на свою трудовую точку; всё слилось в привычный, безликий фон, и я ухожу в свой, как бы виртуальный – на самом деле самый настоящий, это тот, другой, что вокруг, сделался для меня виртуальным – ухожу в этот, свой мир. Прохожие иные даже обернутся, видя бредущего, бубнящего под нос сумасшедшего. Что мне до них, когда я в таком далеком, таком необычайном мире.