Так вышло, что второй месяц я томился в Нью-Йорке бездельем. Никаких дел не было, денег тоже не было: скука и мука. И тут является сосед с предложением. Говорит: «Был я вчера у одной важной дамы, оказывается, она знает и любит твои работы и хотела бы что-нибудь приобрести. Давай фотографии, завтра буду у нее, покажу, пусть выбирает».

На следующий день пришел, сообщает: «Она говорит, что, видимо, ты сошел с ума, что 25–30 лет назад ты писал тончайшие, лирические картины, а об эти, что сейчас он делает, и руки исцарапаешь и обои на стенах издерешь. Говорит, что, если бы он в духе своих прежних вещей что-нибудь сделал, сразу бы купила».

У соседа ситуация покруче моей: постоянного заработка нет, профессии определенной нет, никаких идей тоже пока нет; итог – денег нет. Случайные заработки не спасают. Но есть жена, ждущая от него деловых, мужских поступков, долги за квартиру, полуразбитый, требующий ремонта автомобиль, так нужный для этих самых случайных заработков. «Тит, ты пойми, ведь нам деньги предлагают, и все твои рассуждения о невозможности влезть в старую шкуру – пустая болтовня отъявленного лентяя. Ты целыми днями ничего не делаешь, и написать такую картину тебе ничего не стоит». Так ходил кругами и ныл сосед.

Сердце художника дрогнуло, и подлые мысли окутали мозг. Деньги нужны – слов нет. И в старую шкуру не влезть, это тоже верно. Где взять тот самый трепет, что рождал эти лирические настроения, водил юношеской рукой. Но раз это дурачье этого не понимает и требует невозможного, что ж, можно сделать халтуру, за которую перед Богом отвечать не буду (наивная мысль), ибо к творчеству моему это отношения не имеет, так, картинка просто.

За неделю картинка была изготовлена. Трудился я, впрочем, добросовестно и, можно даже сказать, вдохновенно. Можно ведь всякую работу вдохновенно делать. Заставили тебя, скажем, ямы копать, так ты за это дело с энтузиазмом возьмись, с творческим подходом, вот она тебе, работа эта, и не в тягость будет. «Вот, – говорю я соседу, – тебе картина. Своей ее считать я не могу, и имя автора придумай сам, какое тебе нравится. Хочешь, пусть будет твоей». Тут надо сказать, что сосед был человек, что называется, чести и подобные плутни себе не позволял. Решено было отнести картину как есть, то есть без подписи.

Вернулся он от важной дамы с картиной, и вновь полетели в меня обвинения, требования, уговоры и даже взывания к совести. Картина важной барышне, оказывается, очень понравилась и деньги выложить обещала незамедлительно и не торгуясь, но принять безымянную отказывалась.

«Подпись! Старик, нужна подпись», – горячился сосед. Я ему: «Ну я же сказал, поставь свою, и дело с концом».

– Нет, ей нужна твоя картина.

– Так картина моя ей нужна или подпись.

– Тит, не выпендривайся.

Я не выпендриваюсь. Я написал вполне достойную вещь, и, если у нее глаза не на жопе, она должна это видеть и ценить, работу ценить, а не чье-то там авторство, чье-то имя. И любой Иванов, Петров, Сидоров, Блюменфельд и Приходько ничем не хуже Титова. И если ей нужна картина, пусть берет что дают и любуется ее достоинствами, а не автографом. Скажи этой красавице, что русские иконы божественной красоты, поразительной духовной силы (от иной глаз не оторвать) – БЕЗЫМЯННЫ! Греческие скульптуры – чудо из чудес, уровня которых тщетно пытаются достичь потомки, – БЕЗЫМЯННЫ! Фаюмские портреты, фрески египетских пирамид – БЕЗЫМЯННЫ!!! Всё…

Но важная дама в непреклонности своей оказалась тверда, и сосед поставил вопрос ребром – либо подпись, либо я свинья последняя, из самодурства и мании величия готов и детей своих голодными оставить, и друзей предать. Сердце художника опять дрогнуло, и в дождливый вечер, согнувшись, отправился творец клеймить свой труд.

– Ну раз уж не может существовать без подписи так полюбившаяся вам с важной дамой картина – извольте, распишусь.

Взял со стола острейший как бритва нож для резки бумаги и… во всю картину полоснул пять букв:

T I T O V