Мне не раз приходилось наблюдать сморщенные лица людей при виде мелькающего перед глазами унылого пейзажа, допустим из окна поезда, ползущего по городским окраинам. Непонятного свойства строения, трубы, склады, брошенная фабрика, театральным задником полоса новостроек… и пустыри, столбы, заборы – заборы, заборы, заборы.
Иной даже сморщится, мысленно плюнет, отвернется.
Потом потянутся вереницей километровые нитки товарняков, стоящих на запасных путях – обуглено-ржавая зелень, обгорело-сизый, некогда бывший красным сурик, вдруг один какой-то вагон вспыхнет небесной лазурью (на миг глазам сделается больно) – и опять в ржавых потеках пузатые цистерны. Рельефная бетонная стена сплошь исполосована граффити: СПАРТАК ЧЕМПИОН, ЕЛЬЦИНА К СТЕНКЕ, ЛЮСЯ, НЕ ДАШЬ – УДАВЛЮСЯ – общественный рупор, народное творчество, музей современного искусства под открытым небом. Засуетились под стеной, выползая из картонных коробок, двое бомжей, проснулись.
И вот тут, черт его знает, может субъективные мои эстетические нормы мешают понять такой негодующей реакции. По мне, так всё едино, на что солнце ляжет: дома, заборы, кучи строительного мусора, щуплое деревцо, непонятное бетонное сооружение без окон и дверей; в бесконечном разнообразии красит всё в тончайшие цвета, бросает прозрачные или тяжелые, наоборот, синие, черные тени. Так же таинственно таят в сумерках нелепые коробки городских районов, как и вершины девственных гор. А в летний вечер последний луч сядет жарким пятном и тут же на глазах тает, заплывает сединой, как раскаленный металл, теряя силу, – светится изнутри. Не сразу и заметишь, что красота эта пала на кособокий забор.
А что касается самих объектов, то и тут у меня своя «странная» мерка. Незатейливые постройки, лепившиеся обычно возле станции небольшого городка или поселка; бесформенная площадь, по которой ветер гоняет пыль, пара облезлых автобусов, сонные бродячие собаки, да еще несоразмерно тяжелые скрученные провода лезут из крошечной будочки, крашенной в голубой цвет, к покосившемуся столбу. Никто не создавал тут никакого ансамбля, всё тут выросло, как грибы по мере надобности. К скромному магазинчику с кратким, как безапелляционный факт, названием ПРОДУКТЫ прилепил свою точку сапожник. Автобусы (2–3 маршрута) потребовали билетную кассу да зальчик для ожидающих. Толпится народ – в самый раз, значит, поставить тут кафешку. Как бы за компанию появляется хозяйственный магазин – попил пива – зашел гвоздей купил… Прямо на улице из корзины тетка продает горячие пироги с капустой, с мясом и сладкие с творогом. Пиво мужики устроились пить на деревянных ящиках, выставленных на улицу – в кафе жарко. Бывает где-нибудь в сторонке образовавшаяся, с весны до осени непросыхающая, лужа, в которой возятся гуси. Или клумба с самыми банальными, как на матрешке, цветами. Так же появляется почта, банк, прачечная. И на Новый год само собой нет лучшего места для новогодней елки. Вот так и появляется площадь, без всякого плана.
Обычный уголок захолустья, но как близко всё тут сцепилось с природой, сколько очарования в этой сентиментальной простоте, какого-то уюта и даже тепла.
Красота, она повсюду, куда глянет солнечный свет. Апрельская слякоть… Небесная синь падает в рыжие лужи, теплое и холодное, пожирая друг друга, переливается, как перламутровая раковина или шейкой сизого голубя. Тот сизарь – одно слово, иной раз от заплеванного асфальта не отличишь, а повернет шейку – и вспыхнет солнечным спектром радуга.
Или вот бруклинские закоулки. Брошенные фабричные корпуса – закопченный с сединой кирпич, искореженные металлические заборы, увитые колючкой, загребли кучи мусора, и дико орущие граффити, выпучив глаза, показывают язык. Машина без окон, без колес выпустила из-под себя метровые сорняки. Красный дом лезет прямо из-под моста, а может и мост засадили, не обращая на него внимания. На крыше сарай-самострок с забором, с деревьями. Месиво следов обитания, и, глядя из космического далека, видится всё это частью природы, столь же прекрасной, как девственный лес.
Или вот еще.
Остановился, невозможно оторвать глаз – подлинная нерукотворная красота.
– Да идем же, надо же, засмотрелся! – ворчит жена.
– Да подожди…
С сыном они недовольно топчутся на месте, ожидая, когда я нагляжусь.
– Ну, чего там еще – это уже сыну ждать невмоготу.
– Да вот отец на бордель засмотрелся, оторваться не может.
– Какой бордель?
– А что же ты думаешь – это библиотека?
Я чуть сместил взгляд – новенький сладко-оранжевый фасад; на больших дверях из черного стекла изгибались яркие под золото металлические задницы.
Я же залюбовался торцом того здания. Некогда плотно-фиолетовый подвыгорел, полинял от ветров, дождей, городской копоти, и полезла зеленоватая плесень – светилась на фиолетовом, как фосфор. Поперек торчали сгнившие деревянные балки, но уже густой темной зеленью. Во французском языке есть такое понятие в определении цвета – cassé – сломанный то есть, нечистый. Вот этот зеленый я как раз и назвал бы сломанным. А часть стены покрыта черной смолой, она тоже подвыгорела на солнце, приобрела бархатистый оттенок, и по ней метровыми розовыми буквами неведомое мне испанское слово.
Красотища необыкновенная…
Мотаясь по южноамериканским городам, каких только чудес не насмотришься. Гиганты деревья вечнозеленые, да еще улеплены пышными цветами; красными, желтыми, оранжевыми, синими. Птицы диковинные. Пышные дворцы в Буэнос-Айресе, и маленькие домишки фольклорные, выкрашенные во все радужные цвета. Храмы – помпезные великаны или белоснежные малышки под рыжей черепицей с Богородицей на крыше. Всё, всё красиво, всё удивительно. Но всего удивительней и краше – городские фавеллы.
Там проявление жизни напоказ. Видно, из чего и как сотворена крыша над головой, чем живут люди. Похожие на ящики домишки, как птичьи гнезда сотнями и тысячами лепятся друг на друга. Красный кирпич, перемазанный цементом, являет собой рыжевато-серую кашу, что-то вроде высохшего сена или потемневшего дерева – монохром, и вдруг где-то влепили ярко-синюю, бирюзовую дверь, а там окно изумрудное, а там вот красная почему-то, пожарной краской выкрашенная стена. И мигает серая каша разноцветными фонарями.
А бывает и на такой манер. Выезжая из города (тащились еле-еле в жуткой пробке), из-за закопченных грузовиков вырос неожиданно холм ровной пирамидальной формы пестрых, ярких строений: желтые, синие, оранжевые, зеленые, фиолетовые, бирюзовые и темно-ультрамариновые, и вроде как специально для контраста кое-где черные. Не знаю, видел ли такое Матисс, но думаю, у него потекли бы и слюни, и слезы.
А вокруг всё то же потемневшее дерево. И те и другие чарующе-прекрасны. Видать, прошелся по ним глаз Божий и осиял своей красотой. Я не вникаю тут в социальный вопрос такого явления – красиво… и отвернуться от увиденной красоты не могу.
Да, меня завораживает красота распада. И не меня одного. Венеция вот тоже заставляет любоваться своим гниением. Ее, правда, подправляют (исподтишка, незаметно), чтоб продлить агонию, не то давно б исчезла, но аккуратно, чтоб следы тлена налицо – это уж вынь да положь! Значит, есть люди, тоже считающие это красотой, это вселяет в меня надежду, что не совсем, значит, я сумасшедший, значит, можно видеть и так.
Нерукотворная красота сильна неповторимостью, и кособокие лачуги хороши, как лесные грибы. В Центральной Франции по скалистым холмам – древние деревушки: дома из тесаных крупных камней под черной черепицей, чаще не фабричного производства, а из тех же, только черных колотых камней. Грубовато-корявые черные плиты подернуты, а где-то и густо обросли желтоватым мхом, и кажется, что дома поднялись из того же каменного грунта, на котором стоят. Будто прошел дождь и вот как почки взрываются молодой листвой, так камень местами набух от влаги и вырвался вверх этими домами. Тут уж не гармония с природой, а сама природа, как она есть.
Понятно, что в роскошных особняках, настроенных вокруг нашей деревни, жить удобней, и я не знаю, что с этим делать, но вижу, что они лишены того трепета, тихой живой красоты, значит и этой самой гармонии с природой, которая живет в неказистых, хроменьких старых деревенских домах. Ни один не похож на другого (но выдержан стиль). Несовершенны и углы у такого дома, и параллели расходятся вкривь и вкось, и окна, бывает, глядят в разные стороны, и заборчик живой – танцующий, а вместе – ГАРМОНИЯ.
Дерево красиво тем, что ни одной веточки нет ни прямой, ни одинаковой; ни одного листочка, похожего на другой. Представьте идеальное дерево, если такое сотворить. Идеально выточенный ствол, абсолютно одинаковые ветки под единым углом строго-равномерно увеличиваются книзу, покрыты вырезанными по одному трафарету листочками. Не сядет на такое дерево птица и насекомые по нему не поползут, и сами вы не усядетесь под таким деревом откупорить бутылку пива в жаркий день. Думаю, даже и собака не пристроится под таким деревом поднять ногу.