– Старик, приезжай в субботу ко мне на шашлыки. Компания хорошая будет и погода, сам видишь – весна. Вообще-то я это по делу затеял. Женюсь! Меня тут познакомили, виделись, правда, мельком, можно сказать, но конкретно, именно на этот предмет. Барышня, доложу я тебе, что надо – упустить такой случай, надо быть последним ослом. Вот в субботу я и хочу основательно так показать ей, кто я такой. Дом, искусство мое, ну и чтоб это всё красиво было – ребят вот пригласил: шашлыки в саду… в общем, приезжай, гульнем.

Это был звонок знакомого художника, жившего в предместьях Парижа. Я не мог бы назвать его близким другом, встречались в основном в шумных компаниях, но определенно можно сказать, что человек он был симпатичный.

В субботу добравшись по указанному адресу (я еще не бывал в этом его доме, знал, что вначале он проживал там с какой-то немкой, которая потом куда-то делась), я увидел дом, похожий на трубу с квадратным сечением – то есть небольшой площадью в основании и на три уровня взмахнувший вверх. Перед домом небольшая площадка, заросшая пожухлой травой, – называлась хозяином садом. В «саду» во всю полыхал костер и несло жареным мясом. Компания собралась действительно теплая – отчаянные всё весельчаки, не пропускающие ни одного такого случая. Вина натащили… так что б, не дай Бог, душа б не заскучала.

Избранница его была одна, без подруг и оказалась (не первой молодости, конечно) действительно стройной, высокой, привлекательной дамой. Когда я пришел, художник знакомил ее со своим хозяйством, и она внимательно слушала и разглядывала каждую мелочь. В верхнем этаже располагалась спальня, и она задержалась там несколько дольше, явно примеряя ее на себя. И в заключение хозяин повел нас в святая святых, отдельный сарайчик, стоявший в стороне от дома – мастерскую художника. В сарае не было ни одного окна, он сказал, что работает с открытой дверью, тем и обеспечивает себе свет.

Гулянка началось в саду и к вечеру переместилась в гостиную. Всем было как-то невероятно хорошо: и хозяину было хорошо, и невесте, правда, из скромности видимо, она больше молчала. Все радовались хорошей погоде, хорошему вину, друг другу и вообще всему хорошему…

Но тут хозяин как-то перевел стрелки на свое искусство.

Примечание:

В молодости Гриша (Гриша – это виновник события) успешно окончил Питерскую академию художеств, но результат образования виделся ему крайне ущербным. С детства еще он был влюблен во всякого рода мудрецов. Ему хотелось постичь самые главные глубины мироздания, разузнать самые таинственные тайны человеческой природы. Но художественная школа сориентирована на освоение профессиональных задач, а мудрствовать предоставлялось (если хотят) самим художникам. И Гриша решил пробиваться к таинственному своим путем. Он стремился визуально изобразить – нарисовать – саму философскую мысль. Большую часть картины у него занимали всевозможные мудросплетения.

«…Я создаю спиральновогнутую систему деструктуризированного изображения. Что такое спиральновогнутая система? Спиральновогнутая система – это вот, если существовал бы, скажем, некий комитет, а в комитете существовали подкомитеты, а в каждом подкомитете был бы свой подкомитет. (“Видимо, – мелькнула у меня мысль, – в институте он был каким-то комсомольским деятелем”.) И вот подается эмоциональный сигнал в центральный комитет, откуда по спирали расходится через подкомитеты до самых мельчайших элементов, рассыпанных по вогнутой сфере».

Мужики как-то вдруг напряглись и затихли.

– Гриш, давай я тебе подолью, – один из гостей, почему-то с сочувствием.

Гриша стоял в центре зала, в руке у него был толстый трактат, откуда он читал, а недопитый стакан стоял на столе – стакан мешал мысли.

– Я хочу ввести вас в курс своей философской системы. Я прочту несколько только глав, и вам сразу станет легче понимать идею картины. – Гриша хлебнул из своего стакана и, помогая свободной рукой энергичными жестами, пошел дальше: – Таким образом, картина разбивается на миллион невидимых знаков, наполняясь многообразными визуальными аллюзиями, делая структуры объекта исследования неузнаваемыми!

Когда он махнул еще пару страниц, всем стало ясно, что это надолго. Невеста тихо встала и жестом показала, что пошла наверх, в спальню. Тут художник на мгновение отвлекся и проводил уходящую взглядом.

– Картина, – продолжал он, – это по-вашему, я их называю «пинки»: пинок N1, пинок N2, пинок N3, и так наберется когда штук семь-восемь, может быть даже и до двенадцати – это у меня получается уже «сбруя».

– Сбруя – это что? – спросил один, – от французского brouiller или débrouiller?

– Сбруя, – тяжело и членораздельно сказал Гриша, глядя нa него в упор, – русское слово. Таким образом я их сбруевую в глобальную идею, и тогда у меня уже организовывается «Опусиопея» – по-вашему выставка. Слова-то всё какие безликие – выставка – совершенно не отображают ни идеи, ни смысла, – брезгливо добавил Гриша. – Так, слушайте дальше. Катарсис, возникающий…

Тут вспомнилось мне посещение одной его выставки. Мы столкнулись с ним на улице, случайно. – «Старик, идем ко мне, у меня выставка».

– Где выставка?

– Да дома у меня, идем.

Притащил. Жил тогда Гриша под крышей в мансарде – chamber de bonne. Комнатка восемь – десять квадратных метров, все удобства в общем коридоре, где насованы подобные комнатухи. Койка, что-то подобие столика, табуретка (видимо, для гостей), угол, заваленный рулонами холстов, и на полу у розетки электрический чайник.

– Сейчас чай пить будем.

– Ну, а выставка-то где?

– Да вот выставка, – не вставая с койки, Гриша согнулся, запустил руку между ног под кровать и вытащил оттуда пять-шесть тетрадных листов бумаги: черно-белые абстрактные рисунки тушью. Разложил их на полу под ногами. – Вот, смотри – последняя выставка!

– И что, сюда к тебе на выставку народ ломится?

– Ну, вообще ты первый, но мало ли, может, кто и зайдет. Дело-то не в этом, главное сделать выставку. Вот у меня всё зафиксировано, он достал толстую «амбарную» книгу, – вот, видишь, дата и номер – это у меня уже 793-я персональная выставка.

У меня есть пренеприятнейшее свойство: не могу уснуть в некомфортабельных условиях, даже в состоянии усталости. К часу ночи я остался уже один живой из слушателей. Остальные спали, пристроившись кто где мог. Особенно я завидовал тому, что храпел. Он то кряхтел, то судорожно захлебывался, пуская слюни. Художник же даже ни разу не присел.

Под утро народ зашевелился. Бестолково затоптали по комнате, мутными глазами, с недоверием всматривались в начинающийся день. Тут странное дело. Когда все спали, Гриша этого не замечал, а как продрали глаза, засуетились: запал вдруг иссяк – Гриша вспомнил невесту.

– Пойду погляжу, не проснулась ли. Если спит, я вам все-таки дочитаю.

– У меня дома кошка некормленая, двигать надо.

– Да, вот и я говорю, день будет нешуточный…

Появился Гриша и колом застыл посреди комнаты.

Ушла?!.