Раз занесли меня черти в эту прекрасную глухомань. Когда по стране вовсю неслись стрелами поезда – 300 км в час, меня тащила допотопная тарахтелка, скрипя, кряхтя и ужасно медленно. Причем, дотянув до какой-то маленькой станции, постояв там (дух переведя), по тому же пути двинулся обратно и где-то через час вырулил опять на основную дорогу, пошел дальше. Называлась эта местность Центральный Массив: в стране, пожалуй, самой дремучей – медвежий по французским меркам угол.

К достижениям цивилизации я равнодушен. А вот все те проявления близости с природой, нерукотворная красота – вот это всё веселит душу. В таких местах как нигде чувствуешь: все сущее, в том числе и самые экстравагантные объекты цивилизации – все те же крохи исполинского целого. Все вышло из земли, все в конце концов ею поглотится и опять той же землей станет.

Средневековый городок поднимается прямо из макушки скалистого холма. Земля вроде как вздыбилась от взрыва, наворотила каменных глыб: люди чуть пообтесали, поприспособили для своих нужд – вот и город. Улочки шириной – чтоб пара ослов могла разойтись, мостовые из древних каменных плит, местами настолько корявых, что ходить по ним надо еще суметь приспособиться. А какая-нибудь незадачливая фифа из туристического автобуса на тоненьких каблучках – снимай и топай босиком. Не единого деревца; каменный мешок, но в крошечном дворике вдруг пенящийся цветами куст в глиняной чаше.

Пробыл я там неделю. В первый день обошел деревню. Родители жены приобрели там дом лет 20 назад для отдохновения от летней марсельской жары.

Традиционно устроенная деревня. В центре, как водится, площадь, на ней старая церковь, пара магазинчиков, пивная, то есть кафе, работающие, видимо, по выходным и праздникам. От площади лучами улочки. Дома из мощных тесаных глыб под черной замшелой черепицей. На одном доме увидел высеченную на стене дату – XIV век. А хозяйственные постройки: сарай, курятник или что там еще – те просто каменные грибы, сложенные из нетесаных камней с каменными же крышами, заросшими рыжим мхом. Ну прямо живые существа, сами выросли.

В остальные дни меня возили на старушке 50-х гг. (кстати, в нью-йоркском Modern Art такая же стояла, представляя выдающийся дизайн того времени), так вот на этой музейной технике и катались по окрестным городкам.

В день отъезда – поезд уходил в середине дня, пару часов в запасе было – я решил прогуляться еще раз по деревне. Проходя мимо последнего дома, мне хотелось чуть пройтись и вдоль поля за деревней, услышал оклик. Не придав значения, шел дальше. Опять окликнули, остановился и увидел двух стариков – мужчину и женщину, небольшого оба росточка, так что из-за ворот торчали лишь носы и глаза.

– Мсье, – позвал мужчина, – пожалуйста, не могли бы вы зайти на минуту, очень вас просим.

Я зашел, они повели меня в дом. Усадили за стол; появились рюмочки, вино, не то мадера, не то херес. Они молча рассеянно уставились на меня, я ничего не мог понять.

Как я узнал уже после, они так и простояли с высунутыми из-за ворот носами с утра до вечера целую неделю, высматривая меня. А весть, что к моей теще приехал зять из России, как и во всякой деревне, разнеслась уже в тот же день.

– Моя жена, – заговорил мужчина, маленький щуплый мужичонка, – русская, но ни разу не видела русских людей, с тех пор как оказалась на Западе.

Дальше рассказывал (женщина все время молчала), как познакомились они в плену в Германии, как в результате тяжелого ранения потеряла она речь, что оба долгое время находились в госпитале, потом жизнь в плену; и как начала возвращаться память, речь – говорить стала по-немецки; что родом он из этой деревни, что приехали сюда сразу по окончании войны; что у них сын и дочь – взрослые, уже разъехались по большим городам, при этом старик, перебивая себя, все оправдывался – мы просто хотели посидеть с вами, выпить по рюмочке, – боялся, что я вот-вот встану и уйду.

Просидели мы долго, и когда я собрался все-таки уходить, женщина по-детски, жалобно стала просить позволить ей меня проводить.

Время еще позволяло, и мы пошли вдоль зеленого поля, где лениво тыкали мордами рыжие коровы, а вдалеке в зелень ослепительным-желтым клином врезалась полоса резеды.

Все время молчавшая в доме, вдруг говорить стала без умолку, если только можно применить к ней такое понятие. Сразу сказала, что не говорила по-русски больше сорока лет, но кое-что помнит. Говорила она так: натужно выдавливала слова; полузабытые, на деревенский манер мешались с французскими, затем мучительная пауза (искала слова), в результате как-то выкраивалась корявая фраза.

Рассказывала, что родом она из-под Тамбова.

В плен попала в Белоруссии, в 19 лет, была санитаркой. Она подняла юбку до пояса, и в верхней части бедра возле паха оказался чудовищный шрам, похожий на вырванный здоровый кусок мяса, затем повернулась – и такой же исковерканный кусок тела был с задней стороны. Пояснила: нога была насквозь проткнута штыком. Говорила, что ни разу как тут поселилась, не была ни в одном большом городе, да и в ближайшем городке, что в 25 км от деревни, была раза два лет 30 назад.

Когда я вернулся домой, теща набросилась на меня (каким-то образом она была уже в курсе), как разъяренная птица, защищающая свое гнездо от врагов.

– Владимир, зачем вы ходили к ним? Это всё не правда, что они говорят. Все в деревне знают, что она немка. Она придумала, что она русская.

Подумайте только, она 40 лет живет тут и не говорит по-французски; дома между собой и даже с детьми говорят по-немецки – немка она…

Тут вспоминается мой парижский приятель Виталий Стацинский. На седьмом десятке решил покончить с холостой жизнью, всерьез разневестился, в русскую газету дал брачное объявление. И «поклонницы» завалили его письмами.

Уже после всей этой брачной эпопеи он показал мне толстый альбом с названием «Мои невесты». Виталий – книжный художник-иллюстратор. В Москве когда-то создал популярный детский журнал «Мурзилка», продолжал делать книги и в Париже. Сделал «Озорные сказки» Афанасьева и т. д.

Виталий был порядочный озорник. Пришедшее от невесты письмо он наклеивал в альбом на левую сторону разворота, на правый сверху помещал присланное с письмом фото. Обычно небольшого размера головка. Если невеста оказывалась в полный рост, он отсекал ей голову и в альбом клеилась только отрезанная голова. Затем к этой голове прирастала вырезанная из журнала фигура популярной топ-модели, порнозвезды или сам дорисовывал фигуру на свой вкус в зависимости от содержания письма. Вот одно из них.

На фото усталое лицо пожилой женщины из маленького бельгийского шахтерского городка. Всю жизнь она работала на заводе, теперь на пенсии. Тут Стацинский от шеи пустил ей телеса секс-бомбы на высоченных шпильках карминового цвета.

Детскими каракулями старательно выведено:

«Уважаемый Виталь Каземирыч заваша письмо вам спасиба но житья никакова унас с вами нипо лучица потому как вы человек учёнай а уминя образование два класа. А писать я вовси нимагу нинакаком языке. За миня пишит поддикто фку сосед мой Федр Степаныч – он учёнай. Потаму вертаю вам вашу фотокарточку назат, Теперьчи пожилать вам хочу всего харошева ни обожайтися на миня.

Таня».

– Это значит, – говорит Стацинский, – ВЕРТАНУЛА она мне фото.

Сколько их таких русских судеб по всему миру – миллионы, оказавшихся в результате войны на чужой земле.

Можно ли каким еще путем приобрести такой говор, кроме как привезти его с родной земли.