– Хорошая фотография, – кивнул я на фото, прикрепленное к стене.

– Ну так – портрет короля! – пояснил хозяин дома. В изжеванных штанах, таком же пиджаке, вырвавшейся рубашке, поверх которой натянута майка, король слегка выкинул ножку; в осанке царственная небрежность, острый взгляд на мир. Да, Зверев по-королевски с легкостью шел по жизни – как дышал. Божий дар его не был запрятан в глубокие погреба, и ему не надо было пробиваться к нему с великими трудами, как, скажем, Ван Гогу. Феномен Ван Гога и появился как раз в результате преодоления огромного разрыва между глубоко лежащими способностями и чудовищным желанием неумёхи стать художником. Зверевский дар лежал на поверхности, и он сыпал его налево-направо. О Звереве написано, наговорено вороха. И мне хотелось бы зайти несколько с другой стороны, оглянуться назад на сложившиеся стереотипы. Никак, например, не могу согласиться с мнением, что АЗ прожил трагическую жизнь – вздор! АЗ прожил жизнь счастливую. Это взгляд со своей колокольни тех, для кого бытовой комфорт первостепенная необходимость, материальный достаток – цель жизни. Он просто не нуждался в том, без чего они видели АЗ разнесчастным страдальцем. Своим образом жизни АЗ заявлял – НЕ УДАСТСЯ «МИРУ» ЖИВОЙ ДУХ ЕГО ЗАГНАТЬ В СТОЙЛО, взяв абсурд за форму поведения. Раз на существование личности необходимо чье-то там определение – разрешение вроде выдачи водительских прав, извольте получить: вождение без прав и правил.

АЗ знал себе цену, а цена эта высока! АЗ разметал тысячи свидетельств своего величия, имел армию поклонников, которой могли позавидовать многие именитые личности. Единственное занятие в жизни – живопись была не изматывающим трудом, но единственно наслаждением. Осознание своего назначения и места в искусстве, правоты своего дела, плюс возможность видеть оценку (восторженную! к тому же) своего труда – это ли не гармония с миром, что и есть (достижение этой гармонии) главное в жизни. А что касается шатания его по углам, так это ему было не в тягость. У него ведь была законная крыша над головой, и дай ему хорошую мастерскую, он и там бы не усидел. Тут две причины: страх одиночества и потребность, как артисту, всегда быть среди публики. Другой стереотип – «настоящий АЗ только до 63 года» или «АЗ – это 57–59». Господа, ВАМ элементарно не хватает понимания самого искусства. Своего-то мнения взять неоткуда, и вот, начиная рассуждать, сразу застревает во рту замызганный стереотип. Даже если что-то подобное исходило от самого художника – это всего лишь щелчок самому себе по носу, одновременно и кокетство. Толя ведь артист. И это нормально, когда не все периоды в жизни художника однозначны. И в 50-х у АЗ были не только шедевры, что неизбежно при его подходе, ибо даже у самых виртуозных снайперов не все выстрелы в десятку. Так и на протяжении всех последующих лет появлялись настоящие чудеса (их надо уметь видеть!). Кстати, появление и существование фальшаков – это заслуга такого вот рода публики. Ничего не понимая в искусстве, эта самая публика покупает (выставляет, публикует) не работы художника, а имя. Курьезный случай: одна дама выпустила каталог своей коллекции, работа одного из художников была представлена обратной стороной картины, т. к. само изображение считала она малоинтересным, но вот подпись автора представляла, в ее понимании, большой интерес своей подлинностью. Фальшаки исчезли бы сами собой, как опавшие листья – ЗА НЕНАДОБНОСТЬЮ! как товар, не имеющий спроса. Но спрос есть и рынок их процветает. АЗ родился с безупречным чувством цвета, и я прибавил бы – еще и под счастливой звездой. Всё, что ни помажет – всё красиво: превратить цвет в грязь он просто не мог. (Это всем вам – настрогавшим тонны беспомощного мусора с инициалами АЗ. Ваши кастрированные поделки сразу выдают отсутствие страсти, разрывающей «безумца», и краски, превращенные в протухшую грязь. Как-то в Берлине случайно оказался в одной галерее, и пока приятель мой, притащивший меня туда, имел деловую беседу с хозяйкой заведения, та дала мне, чтоб я не скучал, толстый, шикарно изданный каталог АЗ, где не было ни одной настоящей работы Зверева. Закрыл книгу, тошнота подступила…) Будь моя воля я отменил бы преследования фальшивотворцев (иногда такое случается – разоблачают, судят…). Владельцы такого товара имеют то, что они заслуживают по своему уровню, тем и счастливы. Кстати, сам АЗ забавлялся (веселило его) таким положением дел. Мог сам подписать чужую, сделанную под него работу, с безразличием относился к своим слабым или попросту «никаким» работам. Он знал, ЧТО уже сделал, ему уже было с ЧЕМ предстать перед Создателем, и уже сотня, две, тысяча слабых работ или жалких подражаний с его инициалами не имели значения. С безразличием АЗ относился и к выставкам, в которых участвовал, чаще просто не знал о их существовании, а чтоб ему поприсутствовать на своей персональной выставке в Москве, Володе Немухину пришлось приложить немалые усилия; т. е. АЗ не трясся над своим величием, трясутся, как правило, те, у кого по на стоящему-то его нет.

Ценнейшим свойством художника является связь личности художника с самим творчеством. АЗ органичен был, как никто. Всклокоченная внешность его удивительным образом походила на его сказочную дрызгатню на холсте. И конечно же артистизм! Всё пространство вокруг него – сцена, где спектакль не прекращается ни на минуту. Непредсказуем и дерзко-стремителен. Как в игре в шашки: одним крючковатым ходом опустошает «половину» противника и заканчивает партию. Придя как-то в просторную мастерскую приятеля, с порога бросил: «Всем привет»! – и запустил кепку в дальний угол, и та, как влитая, легла на гвоздь, вбитый в стену.

А Зверев за работой… – это театр, которому еще не придумано название. Спокойно, с безразличным даже видом, надавив прямо на холст красок, в момент вдруг сосредотачивается, прицеливается взглядом (прожигает прямо насквозь) и бешеным движением размазывает всё в кашу. И зажили на холсте цветы, чье-то лицо засветилось солнечным теплом, загорелись сосны. АЗ похож на шамана: мечется, швыряет на холст бумагу, попавшие под руку предметы – окурки, сахар, томатный сок?.. – тоже годится. Он не помнит себя и, кажется, не видит ничего вокруг – тигр на охоте. Мог сделать виртуозный рисунок на запотевшем стекле, не задумываясь об исчезновении его через минуту. Главное не в том, чтоб сделать ВЕЩЬ, которую продать можно – важен творческий выплеск; почти как корове избавиться от молока. Раз АЗ писал портрет дамы (та очень, ну прямо очень хотела иметь на стене свое красивое изображение), положил холст на пол и яростно швырял, вытряхивал из банок, поливал краски. В этот момент в комнату влетела хозяйская собака и пробежала по холсту. Хозяйка ахнула, закрыв от ужаса глаза. «Всё пропало»… – выдавила упавшим голосом.

АЗ: «Да что Вы – ОНА внесла важный элемент»! В мастерской Володи Немухина на мольберте стояла только что законченная картина. Автор не торопился убрать холст, любуется удачной работой. Володя отправился в магазин, АЗ спал на диване. Вернувшись из магазина, художник увидел свой холст, замазанный зверевскими красками. Володя не кинулся на него с ножом, Володя любил АЗ и поздравил его с очередным шедевром. Ну что тут поделаешь, если муза явилась в такой момент. С окружающими АЗ в основном как с детьми, на которых нельзя ни сердиться, ни спорить с ними, ни что-либо требовать. Никогда никого не ругал, никому не завидовал, редко говорил об искусстве; буркнет иной раз: «Васильев – вот гений», да помянет Леонардо да Винчи, как своего учителя. Не говорил о современниках, тем более критически (дети, что о них говорить).

Речь АЗ назвать обычной человеческой было трудно. Говорил он притчами, каламбурами, истину открывающими прорицаниями, стихами и конечно же абсурдистскими выкладками. Думаю, так же он говорил и со своей матерью, а доводилось если – и с самим собой.

К АЗ обращается молоденький совсем художник: он впервые попал в такую компанию, комплексует страшно – рядом сидит титан, настоящий «монстр» – гений; он, может, и не о том хотел спросить, но от избытка чувств всё смешалось и от волнения задает нелепый вопрос:

– Анатолий Тимофеевич, что самое главное в искусстве?

АЗ: – В искусстве, мой юный друг, САМОЕ ГЛАВНОЕ – ЭТО ОСНОВНОЕ!

Поутру у всей компании душевная тяжесть и кирпич в голове. Титов предлагает простое и мудрое решение – сходить в магазин. В ответ кривоватые улыбки и хохоток. Толя серьезен: «Чего вы смеетесь? Титов он вообще – гениальный человек; в последнее время только слегка увлекся искусством и забыл, когда магазины открываются»… Разговор заходит о школах, учениках, великих педагогах. АЗ: «Задача педагога заключается в том, чтоб объяснить ученику, где останавливается трамвай, который довезет его до магазина с красками».

АЗ был страстным футбольным болельщиком, а в детстве, кажется, гонял мяч в футбольном клубе.

– Современному футболу не хватает романтики, – говорит АЗ. – Надо переходить на мой метод. Тактика, которую я разработал еще в 53-м году, позволит опрокинуть любого противника. Сейчас ведь как – схватит мяч и лупит по воротам. А надо-то не по воротам (там вратарь имеется), а по защитнику ихнему, чтоб мяч внезапно рикошетом влетал в ворота!

К себе АЗ бескомпромиссно ироничен.

– Давай, старуха, увековечу, – говорит он какой-нибудь барышне, – все-таки я бывший портретист.

А внешность свою старался вырядить огородным пугалом. Не причесывался, одежда – одно на другое, как капуста, но в странном порядке: рубашка, свитер, на свитере майка, потом пиджак. Ботинки без носков – как бы это чтоб побезобразней выглядеть. Анекдот с ботинками. Пошли с Толей в магазин, это через всю улицу на другой конец. Мороз серьезный, за нос грызет крепко. Только вышли, у Толи соскочил с ноги ботинок. АЗ решил не замечать этого обстоятельства и как ледокол, не моргнув глазом, шел вперед. Тетку, что шла за нами, взяла оторопь, увидев, как Толя шлепает босой ногой по ледяному тротуару. «Ботинок-то, молодой человек, ботинок-то потеряли», – кричала тетка, тыча в воздух подобранным ботинком. Но Толя не слышал голосившую, так и прошлепал туда и обратно. Еще в этот день пришла такая… как бы поточнее ее назвать – ладно, назовем скромно – своеобразная особа; пришла приобрести у АЗ пару своих портретов. Толя прыгал всё с босой ногой, и, когда портреты были готовы, «своеобразная» стала выкладывать из сумки на стол недоеденные с праздничного стола (Новый год) яства – плата художнику за его труд. Вынимала, торжественно ставила на стол.

– Салат!

Зверев: – Это не для меня!

И в сторону.

– Винегрет – не для меня.

В сторону.

– Колбаса, ветчина – нарезанные, все в одной куче.

В сторону.

– Сыр, паштет (паштета полбанки).

В сторону.

– С маком пирог! Полумесяц от круглого рулета. В сторону.

– И вот это (торжественно) – коньяк. (Откупоренная, початая бутылка).

– Это тоже не для меня.

– Да что ж это Вы ничего не берете? Вы же трудились, за портреты-то я же должна…

АЗ: – Дарю, с Новым годом!

Издеваясь над своей внешностью, АЗ демонстрировал невозможность духа своего ютиться в этой несообразной оболочке, и он, Зверев, не имеет никакого отношения к этому нелепому футляру; и принимать видимое за АЗ – есть большая ошибка. Поэтому не терпел ни панибратства, ни участливого насилия.

Застрял он в одном доме, где как раз насильно, можно сказать, обрядили его в новый светлый костюм, рубашку цвета нежно-розового коралла. АЗ ёжился, молчал, но протест где-то в глубине уже вздымался, угрожая рвануть в любую минуту. Вечером были гости. За столом рядом с АЗ уселась английская дама. С деланой улыбкой, показывая зубы, таращила на него глаза, затем завела «душеспасительную» шарманку.

– С Вашим талантом, Вашей трудоспособностью, Вашим темпераментом, Вашей… В Лондоне Вы имели бы настоящий успех, сделали бы блестящую карьеру. Непременно Вам надо в Лондон! Вы не думаете о своем будущем, Вы неразумно относитесь к себе. В Лондоне у Вас было бы… – Напористо, как надоевшая муха, отвлекала от важного – мешала спокойно опрокинуть рюмку.

– Вы бы там…

– Слушай, – я сидел рядом. – Что говорит эта чокнутая, на каком это языке (англичанка говорила по-русски, говорила прилично), не понимаю?

– Перед Вами все двери…

В большом блюде перламутровыми бликами сверкала нарезанная селедка в подсолнечном масле, посыпанная зеленым луком. АЗ прямо с блюда загреб в ладонь селедки и стал запихивать в рот. Пахучий маслянистый сок стекал по рукам, по бороде, растекался по животу. Затем, смачно так крестообразным движением через всю грудь по пиджаку, по коралловой рубашке обтер руки. Ни долгов, ни обязательств – как птица, и сам хлеб насущный являлся как-то сам по себе: АЗ жил как в сладком сне, жил играючи, играючи раздавал свой талант.

Даже такой строгий стиль, как супрематизм у АЗ, выглядит беспечным танцем. Он ничего не имеет общего с супрематизмом 20-х. Зверевский – ОН живой, монохромно-жемчужный, он дышит. Само собой немало находилось таких, которые неуютно чувствовали себя рядом с баловнем судьбы, которому божьей милостью дарован был вечный праздник. Так вот, например, в мастерской одного художника АЗ выкинули из окна второго этажа. Переломанные руки-ноги были уже рутиной. Визит.

Ночью меня разбудил грохот, будто на лестнице упал шкаф. Тишина вернулась, я заснул, но минут через десять снова грохнулся шкаф, и так, быть может, в течение часа падающая мебель не давала заснуть. Окончательно разбудил стук в дверь. Открыл и увидел: богатырь Сережа Бордачёв держал на плечах Толю, как мешок картошки. Поднимаясь на 9-й этаж по черной лестнице, Серега несколько раз ронял груз, снова взваливал на себя, снова шел вверх. Когда поставил АЗ вертикально, придерживая как колонну без опоры, оказалось, и рука (под прямым углом) и нога (по всей длине) загипсованы. Когда я оценил ситуацию, поинтересовался: – Толя, ты как?

– Нормально, старик, гипсы целы. – ответил АЗ. Смешно наблюдать, как иные деятели культуры лезут из кожи вон, сколько выстраивается хитросплетенных комбинаций, интриг, чтобы добыть дутый титул «заслуженного» или «народного». Что ж – маленькие люди, без титула их существование просто никто не заметит. Достойный единомышленник АЗ Виктор Михайлов – мыслитель, абсурдист – выступил на профсоюзном собрании с категоричным требованием: выделить Министерством культуры 100 тысяч рублей (сумма по тем временам фантастическая) на проведение празднования 50-летнего юбилея А. Т. Зверева (это в тот момент, когда власти от культуры не желали признавать само существование АЗ) и провести следующие мероприятия:

1. Банкет в ресторане «Прага» на 700 мест.

2. Проведение Зверевского фестиваля искусств в парке Горького.

3. Учредить Зверевскую премию для молодых художников.

4. Присвоить АЗ звание народного художника.

Применительно к АЗ это анекдот. АЗ не нуждался ни в каких титулах, он и так был подлинным НАРОДНЫМ ХУДОЖНИКОМ. Круг его почитателей ширился от дворников до больших генералов, тех же народных и заслуженных. В то же время АЗ хранил дистанцию, не позволял вторгаться в свое личное пространство. Далеко за полночь оказались у бронзового Пушкина (АЗ вел по своим точкам) в надежде добыть что-нибудь веселящее душу. Из темноты вырос человек и весело, но как-то излишне развязно, чуть ли не потрепав АЗ по шее, расшаркался в приветствиях. Уже позже АЗ сказал мне, что человек этот – редактор «Известий».

– Куда путь держите? – редактор был настроен на лирический лад.

АЗ ткнул его в сухую прозу: – Есть что глотнуть?

– А как же! – редактор открыл черный «дипломат» и показал покоившуюся там бутылку коньяка. Он вовсе не предлагал выпить, хотел лишь похвастаться своей всеготовностью. Но АЗ ловко выхватил бутылку, сковырнул мягкую пробку.

– Ты что, прямо у памятника, что ли? Тут полно милиции, – задергался редактор.

– Милиция нас бережет, – и запрокинул голову горнистом.

Но выпил лишь пару глотков, остальное пустил мимо рта.

– Эээээ!!! Ты что делаешь?! – Редактор пытался спасти, вырвать бутылку. Но АЗ завертелся волчком, не давая ухватить за руку, поливал коньяком бороду, шею, пузо; остатки вытряс на голову.

– Хороший коньяк, качественный, – выдохнул АЗ. Через минуту, оправившись от шока, хозяин черного дипломата схватил такси и повез нас к себе.

– Вот сейчас дома – бар у меня закачаешься, сядем по-человечески, выпьем, закусим…

В квартиру ввалились нашествием гуннов, при этом АЗ всё время призывал хозяина вести себя прилично: «Старик, веди себя прилично». Выражение это он подхватил у тех, кто ЕГО призывал вести себя таким образом.

Вскоре явилась ЖЕНА, полыхнула молниями из глаз, и мы, прихватив красивую бутылку, покинули редакторский дом. И по сей день многим, в том числе и тем, кто выкраивает лицо современного искусства, явление АЗ не дает покоя, стараются всеми силами умалить, исключить, вымарать его из искусства. Но всё настоящее живет по своим законам и не поддается суду словоплетов. Недавно я видел одну работу АЗ – настоящий образец высочайшего живописного искусства, что может выдержать рядом с собой величайших мастеров. Ну, а тем, кто скажет, что живопись в наше время отжившая вещь (жаль мне их искренне), – пусть говорят; они украли у самих себя Богом дарованное ЧУДО наслаждаться игрой цвета. Что живопись умерла, объявляли уже сто лет назад. Но за прошедшую эту сотню являлись и являются все новые великие мастера и опять поражают нас этим чудом, и оно будет жить всегда, как явление из ряда природных чувств: как возможность слышать, видеть, осязать и т. д.