«Всё ребята, смерть моя едет – жена», – обреченно вздыхал художник. Без малого двадцать лет Петя живет один. Даже в самых невинных отношениях с дамами замечен не был. Да и вообще, кроме своей работы нет для него ничего. Прозрачная кожа обтянула граненые скулы, и вся фигура, как суковатое дерево, таращится углами. Только в глубоких глазницах живой блеск. И тут точно можно сказать – истинно духом одним живет человек.

В прежней жизни, в Минске, Петя был (трудно даже представить) комсомольским боссом. Обычно на таком месте оказывались либо природные командиры, готовые поучать, вразумлять каждого встречного; хлебом не корми, не пои пивом – дай покомандовать, либо карьеристы, бездари и прочие говнюки. Петю в таких грехах заподозрить трудно, просто он настолько был правильный, ответственный во всем, то есть больше чем педант, что кому же еще и поручить добросовестно везти бессмысленный воз. И вот, как представитель уже молодой партийной номенклатуры по комсомольской путевке оказался Петя в буржуйском Париже. Здесь он вдруг по-настоящему вспомнил, что он художник; каждый камень, казалось ему, кричал тут о подвигах великих творцов, и он решил остаться в этом городе навсегда. И румяную добродушную жену, и роскошную по тем меркам квартиру в центре города, и (странно было потом вспоминать) так ловко начавшуюся было карьеру – всё это он оставил в прежней жизни и зажил жизнью новой, которой недавно совсем не мог даже представить.

Всё имущество его помещалась в небольшом мешке – рабочие материалы, всё остальное на себе (много ли надо человеку, который так много бросил). Поначалу терся по случайным углам, затем приноровился жить по многочисленным скватам – этаким колониям бездомного люда, в основном творческого толка.

Петя сразу вклинился во всю эту круговерть, что представляла жизнь в таких коммунах, да и города в целом: постоянные толпы зевак с улицы, перманентные акции, манифесты, фестивали, аукционы, перформансы – всё кругом вертелось, кричало, вспыхивало, кривлялось, смеялось. О материальных трудностях некогда и подумать было. Откуда брались средства к существованию, неизвестно, да и ему самому задним числом определить это было бы трудно.

Особенно любимы были собрания – réunion. Réunion, в 6 часов сегодня réunion, réunion не забудьте – бегал какой-нибудь зазывала. К шести обитатели выползают из своих нор, располагаются полукругом перед импровизированным столом. За столом инициатор сборища, готовый сразить всех сенсацией – он на пороге открытия нового изма, глаза его горят. Он не успевает до конца изложить свою теорию, рот ему затыкает поток сногсшибательных идей, что сыпятся со всех сторон; все шумят, размахивают руками (иные с банками пива), выбрасывая свой – единственно верный лозунг. Все возбуждены, все довольны. Много слов говорится о свободе выражения (будто кто-то держит ее за горло), о новых формах, о новых средствах выражения, при этом в основном повторяют по десятому разу то, что давно уже пылится в музеях.

Тут выскакивает вперед, как на арену римского амфитеатра, бойкая девица, снимает штаны, приседает и дует огромную лужу, демонстрируя дух свободы. Все аплодируют.

Провозглашение манифеста, воззвание к поколениям будущего откладывается до следующего раза.

Петя захлебывался от восторга такой новой жизни, несмотря ни на какие внештатные обстоятельства. Однажды, отсутствуя полтора дня (случилась подработка, Петя ездил за город), по возвращении застал заколоченные кругом двери и давящую тишину. Подробности он узнал на четвертый день.

Обычно такие вот коммуны случаются по принципу клубов по интересам. В этом же месте толклись люди совершенно разного свойства. К тому же художники появились там не первыми и задавать главный тон было непросто. Назначили сходку, обсудить условия сосуществования.

Неожиданно на САММИТ явились все. Рядом с художниками сидели люди, представлявшие собой непонятно что. Группа чудно разнаряженных девиц: не то сказочные персонажи, не то адепты неведомой секты.

Однажды Петя забрел на (их) верхний этаж, увидел свет в приоткрытой двери, зашел. Просторная комната походила на театральные декорации сказочного мотива. Все стены, пол, матрасы, лежавшие на полу, диван, кресло – всё было покрыто восточными коврами, цветастыми тряпками, как и сами обитательницы.

– Входите, входите, – приглашала лежащая на диване девица, две другие сидели рядом на матрасе, – прошу.

– Да я… тут вот, хотел просто… – стал оправдываться Петя за вторжение.

– Вы, видимо, ищите место, где жить. Можете располагаться у нас, места много, – и обвела рукой ковровое пространство. Две других смотрели молча, сосредоточенно.

– Да нет, есть у меня место, благодарю, да я тут мимо просто… – замямлил Петя и поспешил выйти.

Молча, но шумно явилась компания панков – тех, что когда-то ходили в лохмотьях, увешанные цепями, бритые, либо с гривами оранжевых, фиолетовых, зеленых волос. Тихо уселись в стороне, излучая агрессию и готовые в любую минуту кинуться в бой. А тут еще накануне произошел небольшой инцидент. Петя вставал раньше всех, когда иные еще не ложились. И увидел: во дворе оранжево-зеленые развели костер и пытались поджарить что-то вонючее. Дым шел черный, разлетаясь лохмотьями копоти, похожими на ворон. Дело в том (это он и пытался объяснить «этим»), что на параллельной улице прямо за ними (можно сказать, они терлись спинами) располагался полицейский участок, а с другого угла районная мэрия и не в их интересах палить костры. «Те» не поняли или отказывались понять. Настоящей драки, правда, не произошло; один брито-фиолетовый влез ногой в костер и кинулся заливать дымящиеся штаны, но потасовка создала напряженную ситуацию.

Смешно, что каждая группировка боялась, что на их место претендуют другие, не подозревая, что интересы каждого оказывались как раз на своих местах, с другими не пересекались. В результате все разбрелись по своим углам.

А в ту злополучную ночь на третьем вспыхнул пожар.

Пожарные, полиция явились тут же, быстро всё потушили. Оказалось, был поджог. Пытались сжечь убитую девицу.

Всех без разбора присутствующих замели в полицию и продержали три дня. По освобождении все «пострадавшие» отмечали (не без удовольствия), что кормили их три дня очень прилично. Петя долго еще сожалел, что не попал под замес.

В другой точке неожиданно появилась полиция с рабочими (правда, до этого неоднократно предупреждали, требовали освободить территорию) и на глазах у всех заложили вход кирпичной кладкой, отрубив предварительно и свет и воду. В общем это обычная практика, никто и не рассчитывал жить там вечно; сколько удастся, то и ладно. Обитатели уныло разошлись в разные стороны. Петя же остался. Добыл где-то длинную, крепкую доску, вставил ее в окно второго этажа – получилась лестница, правда, чтоб не грохнуться, лезть по ней надо было на четвереньках. Но не беда; было б куда лезть, правильно? И Петя стал жить, жить и работать (!) при свечах. Без света, отопления и воды прожил он там больше года.

И вот Рис Оранжис – маленький городок под Парижем. Тут уже были задатки некой стабильности. Власти города официально позволили художникам и артистам (были там еще лицедеи) жить на старой, закрывшейся фабрике из нескольких многоэтажных корпусов, при условии поддержания порядка и оплаты воды и электричества. Правда, никто никогда так и не заплатил ни сантима. Но уж пространства каждый отхватил себе от души. Петя из скромности устроился на двухстах метрах. На слишком большом пространстве зимой злее свищет из щелей ветер. Не в силах помочь никакие электрообогреватели. Петя использовал свои НОУ-ХАУ. В особо холодные дни он наряжался в теплозащитный костюм и походил не то на космонавта, не то аквалангиста – громоздкий неповоротливый шкаф.

Тут было бы хорошо нарисовать его в этих доспехах, но ладно, попробуем обойтись словами. Значит, так: полутора, двухлитровые пластиковые бутылки наполнялись горячей водой, попарно связывались веревкой на расстоянии полуметра и перекидывались через плечо.

Таким образом, одна висела на груди, другая на спине, соответственно, другая пара через другое плечо. Затем пояс: четыре бутылки связывались покороче, цепью – получалось что-то вроде юбки (если бутылки поменьше – мини-юбка) и закреплялись на ремне. Поверх всего одевался какой-то длинный балахон и перехватывался для верности веревкой. И вы знаете, по утверждению автора – спасало.

Так вот уткнувшись в свою работу, не видя ничего другого вокруг, Петя был совершенно счастлив. И вдруг на тебе – жена! Да и не просто навестить, а всерьез настроена упорядочить их взаимосвязь. Петя сдался без боя, приняв это за неотвратимый поворот судьбы. И выходило даже забавно. Приближался двадцатилетний юбилей их свадьбы, той первой в Союзе, и вторую они решили сыграть точно в юбилейный день. Чтобы уж по-другому и не сказать было, кроме как – ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ…..

И вот свадебный поезд тронулся. Старый Ford – некогда красного цвета – зацвел серо-зеленой плесенью, так что первоначальный цвет вырывался отдельными вспышками. Капот не захлопывался, и чтобы на ходу не вскакивал на дыбы, в передней части проломлена была дыра, в нее продет кусок троса толщиной с хороший палец и примотан к основному туловищу авто. Сиденье в салоне имелось только одно – у водителя, так что пассажиры размещались прямо на полу, как дрова. Сели.

С гиканьем, заваливаясь друг на друга, поехали. Водитель гнал лихо, чтоб с ветерком значит, со свистом и похож был на лихого наездника под обезумевшем конем. Особенно поддавал на виражах, чтоб валились все в кучу.

Проезжая мимо заросшего пустыря, встали. Водитель вышел из машины, сорвал охапку сорняков блекло-желтеньких и приладил на передок машины, заметив:

– Свадьбы без цветов не бывает.

Сел и тут же снова вышел, выдернул из «букета» один цветок и воткнул невесте над ухом.

Тронулись дальше, и тут на полном ходу оторвался бампер и заскрежетал одним концом по асфальту. Из-под колес посыпались искры. Водитель поддал еще газу.

– Салют, салют, – кричал он.

– Салют – кричали все разом, и восторг заткнул уши.

В мэрии, где проходило таинство обряда, произошла заминка, можно сказать конфуз. Гости расселись по местам, вышел мэр, украшенный широкой лентой, и еще два-три представителя власти. Нарядная, строгая дама собралась уже зачитывать торжественную речь, но почему-то вновь стала проверять паспорта и на лице ее выразилось смятение. Напыщенная торжественность мэра сменилась растерянностью. Невеста оказалась замужней дамой!.. Все вдруг засуетились, задергались. Наконец с Петиной помощью уяснили, что муж невесты – теперешний ее жених. Однако растерянность оставалась. Как оформить всё это документально. Жених, как положено, не женат, а вот невеста уже за ним замужем. Все же явилась мудрая мысль, и все опять церемонно заулыбались.

Дарить подарки по известной причине в таком обществе заведено не было. Но все-таки один художник подарил молодым свой «концептуальный подрамник», которым дорожил и гордился. Это приличного размера прямоугольник из разнокалиберных тонких реек, слепленных по углам скотчем, один угол дополнительно здоровым винтом со шляпкой, как булыжник на лицевую сторону. А крестовина из двух неошкуренных тополиных суков, связанных дамским чулком. Никакой холст, понятно, натянуть на него нельзя. Даже переносить его надо было осторожно, он мог развалиться под собственным весом. Но дар от чистого сердца. Еще притащили (3-й этаж) чугунную ванну и поставили в центре лофта, как трибуну. Раньше она валялась посреди двора, и в летнюю жару в ней голышом отмокала какая-нибудь барышня. Теперь решили – пусть станет достоянием молодых. Да еще один из приезжих гостей привез на Петин вкус бутылку White Horse. Петя был непьющий, но попробовал раз в гостях: то ли ему подсказали, то ли решил сам – виски единственный достойный напиток. Налив в объемный бокал на донышке пахучей жидкости, насовал доверху льда и проходил с этим бокалом весь вечер.

Наряд новобрачные имели самый будничный, зато гостья одна явилась, вырядившись невестой (с Хелуином перепутала). Выглядело это так.

Пятидесятилетняя мадам гренадерского роста, в ширину… – это вот на нее глянешь и чувствуешь – грудями проломит стену. Весу в ней было, ну… сто она весила в ранней молодости, а с годами только добрела – считайте сами. Петя же и для среднего мужичонки был жидковат: росточка невеликого, плечи тоже не намахал. В белом подвенечном платье до пола, с длинной фатой на пышной груди, пышные белые розы и сама вся пышно-румяная (у таких чуть ли не до семидесяти ни одной морщинки) светится, как фарфор – гора белоснежная.

Фотограф, что непременно положил для себя удивить мир невиданными персонажами, тут же стал целиться в нее своей пушкой.

И тут Петя сорвался, подхватил гору-невесту на руки (известно – сила духа творит чудеса) и застыл перед объективом. «Невеста» обхватила его за шею и вклеила в его лысину подушкой розовую щечку, вытаращив глаза. Кто-то из новоявленных гостей вручил «Белоснежной» поздравительный букет роз.

А вообще главным подарком тут – всеобщая радость. О закуске никто и не вспомнит, а вина хватает на всех, благо вино во Франции дешевле бензина. Кстати, если брать вино дешевое – то оно так и будет.