Он явился прямо в окно и, спрыгнув с высокого подоконника на пол, стряхнул с себя порядочный сугроб снега. Маленькая улочка на московской окраине: деревянные домики с бутафорскими башенками, старые липы, подслеповатые фонари, свет на снегу от них загадочно тепло-бурый. Дом обступили березы, корявые – городские. Скрипучая калитка. Дом большой, два этажа, пять-шесть комнат. Две самые большие я снимал под мастерскую, одинокая хозяйка ютилась в одной самой маленькой. Остальное пространство было завалено непонятным хламом. Встретить Новый год я скромно пригласил двух-трех друзей. Но они углядели в этом грандиозное загородное мероприятие (пьянку), растрезвонили налево-направо, и 31-го числа под окнами у меня образовалась стоянка такси. Машины шныряли туда-сюда без перерыва. Гостей набилось полный дом. Появилась даже елка. Сбоку кто-то прицепил кусок цветной бумаги (украсили), а под елку посадили неизвестно откуда взявшуюся куклу – голого пупса с прилепленной ватной бородой. Дом ходил ходуном, имели место и пляски, и даже спортивные состязания. Двое: один маленький, коренастый, другой длинный, худой – решили схватиться в кулачном бою. Раздался круг, и они с удовольствием голыми руками стали лупить друг друга по морде. Но пострадало в этом бою третье лицо. Из соседней комнаты в этот момент вышла мощная дама. Кстати, о даме. Еще в начале вечера, когда она появилась в дверях, стоявший рядом со мной приятель сказал: «А вот эту особу я просто боюсь – это женщина-удав». Она рассекла толпу солидным бюстом и подошла прямо к нам. Кинула привет и сказала, указывая на приятеля: «Вот кого я из всех тут присутствующих хотела бы удавить, так это его». И ткнула ему в живот пальцем. Мы еще с минуту стояли молча, разинув рот; вот уж действительно не в бровь, а в глаз. Так вот, входит она в комнату и видит «безобразную» сцену (она ж не знала, что это спортивное состязание). Сзади схватила длинного, пытаясь его скрутить; кричала при этом, что если он (длинный) немедленно не прекратит свои дикие выходки, она знать его больше не желает. Но тот вырывался, не упуская взгляда с противника. Дама была крепка, но он изловчился, вырвался и при этом наотмашь, не глядя рубанул пустоту. Но удар пришелся ей по руке и сломал указательный палец. Вокруг потерпевшей сгрудилась кучка спасателей.
– Лед, лед – быстро приложить лед.
Льда не было.
– Ну принесите же кто-нибудь снега!
Один какой-то со счастливым лицом притащил ведро снега.
– Куда сыпать?
– Что это? – не поняла спасательница.
– Просили же снега…
– Идиот…
Потом она долго ходила со странным гипсом и с любым встречным проклятьем поминала обидчика. И вот в самый разгар праздника в окно и явился Пятница, так называли мы его между собой. По пьянке можно было подумать, что явился Дед Мороз. Тут кто-то кому-то:
– Знакомьтесь – великий художник Владимир Пятницкий.
Пятница вытянулся струной, манерно задрав длинный прямой нос, отрезал:
– Первый в Москве!
Дом все же не разнесли, устоял. Наутро оставшиеся из гостей топтались по углам, в себя приходили. Один, крупный, богатырского вида, одетый уже – в овчинном тулупе (тулуп ассоциировался с медвежьей шкурой – подходило к его образу), мрачно ходил по комнатам, искал шапку.
Шапки не было. Уставший, грузно опустился на диван, между ног тяжелые руки, голову тоже уронил вниз, горько заключил:
– В твоем доме у меня пропала шапка и жена…
Жена его точно (пышная тоже дама) все хохотала с каким-то субтильным типчиком. А потом основательно кто-то заперся в туалете.
И когда блокаду эту прорвали, мне показалось, что из туалета вылезла пышных форм дама и тот самый хохотун.
– В шкафу посмотри.
– Да разве она в нем поместится?
– Да я про шапку…
– А… – протянул несчастный. Володя Пятницкий был озабочен на свой манер. У него исчезла вена! Я ничего не понимаю в этих делах, но он решал этот вопрос так. Он ходил от одного к другому, спрашивал, какая у кого группа крови. Оказалось, никто ничего не знал про себя в этом плане. В конце концов он остановился на перепуганном парнишке, бледном как молоко и почти такими же белыми, чуть желтоватыми волосами. Он тоже не знал свою группу.
– Да черт с ней, – сказал Пятница. – Давай какая есть. – Дальше он всадил шприц ему в вену и произвел забор крови, затем вылил ее в тарелку. Досмотреть процесс до конца мне не удалось, звонили в дверь. Это были менты. И главное, их было много. Прямо спецоперация какая-то. Не хватало только положить всех на пол. Впрочем, в те хлипкие времена не было еще такой моды. Старший раздавал команды, и те закрутились волчками по дому. Пятница в этот момент производил свою операцию. Медленно, не отрывая глаз, он давил шприц, и казалось, поршень никогда не дойдет до нулевой отметки.
– Колешься, зараза?! – подошел старший и стал наблюдать.
– Колюсь, – безразлично, не отвлекаясь на пустое, ответил Пятница.
Мент терпеливо ждал. Пепел с его сигареты упал в тарелку с кровью. Но вот резиновый жгут отлетел от руки, Володя, довольный, расслабился, и мент скомандовал:
– В машину…
– Там чердак еще, – доложили.
– Осмотреть, быстро!
В доме ничего не нашли, но всех погрузили в машины (машин было аж две, одна многоместная) и повезли в участок. Выходя из дома, столкнулись с входящей хозяйкой. Она гуляла праздник у подруги, и теперь вместе они возвращались домой. Их замели тоже – до кучи.
А там что?.. Опросили всех и выставили за порог. Ментам, конечно, стало ясно, что вперлись они не в те двери, но надо же было сохранять лицо, потому добросовестно опросили всех. Когда же дело дошло до Володи, разглядели, что он уже в другом мире, и решили оставить его до утра. День следующий выдался выходной или еще как-то там, и следователь в тот день отсутствовал. Пришлось дожидаться еще день, до понедельника. И менты решили попользоваться ситуацией с толком.
– Ты ведь художник, так? Мы тут, значит, стенгазету делаем, так, может, подмогнешь, нарисуешь чего-нибудь; тебе тут все равно до завтра париться. – Появился большой лист бумаги, краски. Володя взялся за дело с удовольствием.
И вот пятницкие фантазии заплясали на милицейском листе. В кабинете за столом сидит милиционер с большой звездой на погонах. А с плаката, что на стене, смотрит строгими глазами комсомолка, предупреждая: БУДЬ БДИТЕЛЬНЫМ! Но из-за плеча ее крадучись высунулась другая ехидно-мерзкая физиономия, вроде как из-под маски вылезает и тянется преступной рукой прямо из плаката, и холодное железо пистолета уперлось в висок генерала. И тут с края листа (одна нога осталась за кадром, другая выкинута вперед) наперерез бросается молоденький милиционер, лейтенант, видимо, или даже сержант, и видно, как через мгновение он ловким милицейским приемом сокрушит преступную длань. По середине листа Пятница оставил совсем узкую полоску для заметки, получилось что-то вроде границы, за которой развернулась другая картина – веселая, этакая милицейская пастораль. На парковой лужайке – дивно красивый фонтан с павлинами. Хвосты разукрашены радужными камнями, а головки сияют золотом. Но по центру фонтана плывет безобразное корыто, в нем развалился отвратительный тип. Руки закинул за голову, кепка на лицо и папироска такая, наглая, дымит из-под кепки (вся, наверное, изжеванная), и ноги свои отвратительные босые с суковатыми пальцами выставил напоказ – задрал на борт корыта. Ну, хулиган. И рожа такая мерзкая, пьяная… В общем из тех, кому не место в нашем обществе. Но правоохранители уже тут как тут. Трое милиционеров баграми вцепились в корыто и тащат к барьеру. Сияет и солнце, сияют и лица отдыхающих граждан. Но непонятно даже для самого Пятницы: из кармана одного из милиционеров высунулся и хихикает маленький чертик. Наутро Пятницу допросили и отправили с Богом. А еще через день он опять явился в ментовку и заявил, что должен закончить начатую работу. И просидел там еще целый день. Ну и что – скажут – за достижение такое великое? И всего-то – нормальное проявление для настоящего художника. Так и должно быть. Всегда и со всяким. И часто ли это происходит? К сожалению, наше время все больше изобилует обратным явлением. И сразу вспоминается другая история. Был среди знакомых моих художник… ну, скажем так: особого восторга от его искусства я не испытывал, но был он для меня таким, что ли, примером творческой чистоты, какого-то даже духовного величия и в работе, и в самом образе жизни: нравственным критерием, если хотите. После каждого визита к нему выходил я из дома очищенным, каким выходит верующий из церкви. И вот в очередной такой заезд показывает он мне картину (он любил показывать, показывать все, что у него есть, лишь бы смотрели). На картине десятка два-три заковыристых элементов, но все лишь слегка намечено, чтоб только сюжет уловить было можно. И размер немаленький, в общем работа в самом начале. Сюжет был любопытный, и я сказал, что может получиться интересная вещь. В ответ я услышал следующее:
– Может, конечно (лицо при этом выражало муку), но ты же видишь, сколько тут еще работы… – Он взял холст и поставил лицом к стене.
– Если вот закажет кто, тогда закончу. А так, совершать такие подвиги… это, знаешь, уж слишком – это не для меня.
Больше с этим человеком я никогда не встречался. А про Пятницу… Я думаю, сколько сейчас разных людей хотели бы увидеть его этот «ментовский» шедевр?!