Валентин засек меня у колодца и, чтоб я не улизнул, прибавил ходу. Поймал меня чуть не за рукав.
Валентин из тех, что беспричинно хохочут или лыбятся во весь рот, затем вдруг включают какую-то кнопку и в долю секунды становятся насупленно-серьезны не в меру. Тут как раз он нажал такую кнопку (до этого он гнался за мной с горящими глазами, радостно разинутым ртом – не уйдешь!..) и торжественно сообщил: «В четверг в деревне у нас состоится САММИТ, начало в 16 часов у петюхиного сарая».
Валентин этакий мыслитель-забияка, одержимый идеей познать мир до самого его конца, во всех деталях. Шагая по деревне, он вдумчиво вникает в каждую мелочь, попавшую на глаза. Его мучает вопрос: «Почему в этом вот доме Кирилл посадил елку так близко к дому», и попадись кто ему на пути – он потребовал бы ответа на этот вопрос. Затем застывает перед строящимся домом, долго разглядывает сооружение и приходит к выводу, что строение не имеет никакой эстетики. Тут мысль его кидается в прошедший день, весь переполненный негодованием. В газете попалось ему незнакомое слово – «Видать, не русское», – специально съездил в город, приобрел «Словарь иностранных слов»… и слова этого там не оказалось! И теперь вспомнив, чувствует, как начинает давить в висках. К счастью, попадается на глаза новый объект, ноющая, как зубная боль, досада исчезает и мысль устремляется в новом направлении.
Навстречу идет мужик в резиновых сапогах, в пиджаке, надетом на голое тело, за ним коротконогая собачонка с перебитой лапой: скачет на трех ногах.
– Далеко? – Останавливает встречного Валентин.
– К Борису….
– Постой, это Веркин, что ли, мужик новый?
– Ну.
– Да болтун он, нечего и ходить. Он тут мне, на той неделе – я, говорит, специалист, электрик; а мне надо проводку менять, пришел, наговорил, накрутил – ничего понять нельзя. А потом я узнаю: оказывается, он в роддоме парикмахером… Теперь понятно, по какой там части он специалист. Тут вот в газете писали, как один мужик в деревне своей организовал… Да, кстати, ты какой политической платформы придерживаешься?
Мужик долго молчит, глядит на Валентина не моргая.
– Самогонку у Зинке крайней беру, коза у меня, ты знаешь…
– Даааа, как был ты пенек, так пеньком и просидишь жизнь. Кабы ты осознавал себя на определенной какой платформе, дак знал бы, где у тебя коза, где Зинка крайняя.
Долго потом провожал мужика раздраженным взглядом и, когда тот скрылся из виду, хватился: «Главное-то забыл сообщить; тьфу» – и гневно выругался в землю.
В четверг всё негустое население нашей деревни в означенный час топталось возле указанного места, кроме двух старух, что не могли явиться вследствие крайней немощи. Пришли даже «талибы»: третий год в деревне жили двое туркменов, подрабатывая на стройке дачного поселка, и с легкой руки одного остряка стали именоваться таким образом, впрочем лишь между собой, веселья ради.
К сараю подкатило черное чудовище (BMW) размером с не самую маленькую яхту. Из заднего сиденья, переваливаясь, колыхая телесами, высвободилась Августина Сидорова – глава местной администрации.
– Ну, что тут у вас опять (с снисходительностью барыни), деревня – курица наклала, а без происшествий лета прожить не можете, – бросает она прямо на ходу.
Вперед выскакивает Валентин – вопрос на повестке один: «Татьянина корова ссыт в пруд, а вот их (он тычет пальцем в такую, что не промахнешься), их ребенок в пруду купается».
Татьяна – обладательница единственной оставшейся в деревне коровы Милки. Другая сторона конфликта – соседи, молодая пара, решившие прочно заселиться в деревне; вместе дополняя друг друга являли несомненно гармонию: она непомерно толста и криклива, он – худая, длинная жердь, молчаливый, как камень, ну а сынок их, поскольку был еще мал, в кого удался, сказать было рано – был просто жутко плаксив.
– Это как это ссыт, залезает, что ли, в пруд и ссыт?
В пруд наш с бугристыми берегами – с первого взгляда видно – не влезет ни одна корова, ноги переломает.
– Нет, но вот дожди когда…
Валентин смешался, тут вразнобой, но разом зашумели со всех сторон.
– …Это – те не колхозные времена, щас либерализьм, демократия, а коровы всё и будут раскорячиваться где захотят… – Ага, при демократии, значит, коровы в туалет ссать ходить будут… – Да вообще запретят, как куренье на вокзале… – Нет, Танька, ты теперь с бумажкой за коровой ходи, как увидишь лепешку, бумажкой сразу подцепила и в мешок, так с мешком и ходи… – Ребенок погулять выходит, а тут пироги коровьи… – Вот когда на твой английский газон, который ты заведешь, корова накладёт, тогда и приходи жаловаться… – Не, Тань, надо тебе породу коровью менять; заведи как у Инессы – экологическую.
Под хохот напряженность пала, и все почувствовали себя как на веселом празднике.
Сад у Инессы один из самых больших в деревне. При родителях по всему саду старые яблони, по весне как нарядятся белыми облаками и стоит над ними пчелиный гул, осенью раскрасавицы-плоды гирями гнут до земли ветки. Скашивали сад редко – пока основательно не зарастал сочными травами, полевыми цветами, с бабочками, шмелями, а по ночам так трещали кузнечики, что пропадал сон. В конце сада поместилась веселая березовая рощица, и черными пирамидами торчали из нее елки. По осени там собирали грибы.
Когда родители перешли в мир иной, Инесса жизнь повела по-новому. И роща, и яблоки были выдраны с корнями и на всей площади сада был наведен «английский газон». По стриженому полю гуляли пластмассовые коровы, числом две, в натуральную величину, стайкой кудрявые бараны. В центре поля расположился резиновый бассейн, метров пять в диаметре, в бассейне плыли пластиковые лебеди. При входе в дом пристроились два больших лабрадора с розовыми языками, с собачьими добрыми улыбками задрали морды, встречая мнимого хозяина. Постучишь по макушке такого пса, и звенит, как от опрокинутого пустого корыта. В углу спиленная наполовину береза (столб), на ней установлено пластмассовое же гнездо и в нем навеки застыли в игривой позе – один клювом в небо, другой вниз с поджатой одной ножкой – два белых аиста. Ну и по мелочи еще, где-то рассыпаны стайкой желтые цыплята и т. д. В общем, жизнь в саду бьет ключом. Правда, Инесса обязательно положила еще приобрести – видела во французском журнале – пару штрумфиков (гномики по-русски): улыбчивые такие белобородые старички в красных колпаках, неутомимые труженики, весело катят ручные тележки, из которых торчат охапки цветов. Напасть на такой товар пока не удавалось, но со временем обязательно приобретет.
Мнения разделились. Сторонникам традиционного уклада виделось лениво ползущее перед домами деревенское стадо, и пахло от него стариной, теплом и уютом – покоем. Прогрессивное крыло вглядывалось аж в космическую пустоту.
И Валентин уже видел (глазки его как-то сладко затуманились и дыхание стало реже) на краю деревни у старого дуба изящное стеклянное строение с красной эмблемой М. Как ступает он по сверкающей мраморной платформе… А тут к нему: «Do you speak English?» К сожалению, приходится обнаружить, что он ни бум-бум, но те уже на ломаном русском, справились и бумажку с адресом ему подносят.
– Ага, это вам, значит, вверх по эскалатору и сразу налево, а там 3-й Мамоновский переулок (Мамонов – житель нашей деревни, художник) до конца, затем выходите на Зуровскую набережную (Зур – житель деревни, легендарная личность: две трети жизни на ударных комсомольских стройках – по лагерям. В перерывах между посадками, на побывке, в аккурат на сезон – неизменно пастух деревенского стада), потом через Дмитриевский мост (Дмитриевский тоже наш житель, по лагерям пребывал значительно меньше, но тоже могуч: сумел побороть зависимость от тяжелых наркотиков и перешел исключительно на «Матюшинскую» – это деревня наша зовется так – Матюшино; мастерил мостки через многочисленные ручьи и канавы и возил девок на грузовике на гулянки), а там сразу направо, вот и будет вам Аркашин тупик. (Аркаша – тоже наш житель, художник тоже, к нему, видать, и направлялась кучка разноперых иноплеменников.)
Мосты… да, мосты – это песня. Деревня наша располагается двумя параллельными улицами, именующимися просто «сторонами» (одна сторона – другая сторона), по бокам длинного оврага, перегороженного плотинами, образующими каскад прудов. Так вот, старые, заросшие плотины были дублированы мостами на массивных опорах с сетчатыми чугунными кружевами. Ну прямо Нью-Йорк, с цепью мостов через East-River. А чуть поодаль на бугре доминантой высится Государственная библиотека имени главного нашего интеллектуала…
– Да в поле пусть хоть усрется твоя корова, – орет толстуха.
– Она и так весь день в поле.
– Да, а дворец-то ее под носом у нас, а с дождями и в пруд всё течет.
– Так, всё, – треснула Августина Сидорова начальственным кулаком по невидимому столу своего кабинета. – Прекратили…
И тут, черт ее знает, что и сказать. Не очень-то была похожа эта новоявленная госпожа на радетеля крестьянской жизни, но в словах ее звучала простая и ясная мысль. То ли выскочило на миг ее крестьянское происхождение (в совсем недавнем прошлом сама она сидела под коровьим хвостом и дергала за коровьи сиськи и звалась она тогда просто Густей, и торговала молоком), то ли ловко умела развести мосты, избавиться от ненужных конфликтов?..
– Как же это раньше в каждом доме была минимум одна корова, да штук по пять овец, кое у кого еще козы и по два раза в день стадо это прогоняли по деревне, и я что-то не помню, чтоб скотина мешала кому-то жить. Корова пусть сама выбирает, где ей лепешки класть, пока мы еще живем в деревне. А вам, молодые люди, скажу: не с этого вы жить в деревне начинаете.
Через три года.
В деревне не стало последней коровы Милки. Хозяйка ее крепко разболелась ногами, оставила свое хозяйство и перебралась к дочери в город. Дом выставлен на продажу: покинутый с пустыми глазницами, зарос бузиной и крапивой. Талибы внезапно исчезли, как и появились. Комсомольский задор Валентина вопреки законам природы с годами прогрессирует. Деревенская жизнь Татьяниных соседей не получилась, вернулись в город. Но летом они тут. Строительство солидного дома застряло на прежнем месте, и кусок толя, свисавший с одного крыла крыши, как у мертвого рука, упавшая с кровати, так и висит. Правда, успели обнести себя глухим стальным забором, за ним и происходит вся ихняя жизнь. За всё это время я видел их только раз, проходя мимо – вместе стояли они у стальной своей двери, обсуждая устройство нового замка.
Августина Сидорова уволена со своего поста по случаю возбуждения в отношении нее уголовного дела по причине незаконной торговли окрестными землями. Правда, неминуемый (по идее) суд погрозил лишь пальчиком. И по-прежнему самый лучший в поселке дом величественно торчит из-за забора, и по-прежнему подъезжает к воротам роскошное авто.
Остается лишь загадкой – по-прежнему ли возит Августину Сидорову личный шофер или сама выучилась влезать за руль.