С этим волшебником я познакомился в Нью-Йорке. Он приехал на симпозиум психиатров. Проживал в роскошном отеле. На уровне хобби занимался психиатр еще и живописью, поэтому знал многих художников, к тому же частенько они бывали еще и его пациентами.

Мой друг, знавший его с обеих сторон, сговорился с ним встретиться – тот пожелал поприсутствовать на нашем собрании (готовилась выставка, обсуждались некоторые проблемы). Доктору надо было как-то проводить время в чужом городе, ну и познакомиться с новыми людьми. Звали доктора – Шаров. Тут забавно: я так и не понял, кличка это его, псевдоним; так как рисовал он исключительно одни шары – розовые, голубые, зеленые, фиолетовые, черные – или же выбрал тему себе в соответствии с фамилией и стремился ее оправдать.

Встретились в холе отеля и двинули пешком по одной из шикарных авеню с 50-х улиц в сторону даунтауна. По пути Шаров рассказывал о своих научных достижениях, затем плавно перешел на художников.

Тут мой приятель задал доктору такой вопрос: «А вы сами-то себя кем больше ощущаете – доктором или пациентом?»

– Ты, – он был значительно нас старше, комплекцией обладал внушительной, ну и звание доктора, видать, позволяло; он всех называл на «ты», а мы с почтением выкали, – ты что хочешь сказать, что все художники сумасшедшие?

Друг мой: «Ну, Вы-то уж явно сумасшедший».

Шаров ни единым жестом не выказал никакой реакции на такой вопрос, как океанский лайнер продолжал идти, рассекая воздух, задрав кверху нос.

В маленькой студии одного из художников набилось человек пятнадцать. Доктор сидел тихо, скромно слушал. Естественно, «незнакомца» спросили, кто такой, чем дышит. Доктор отвечал:

– Делаю чудеса…Вот у кого из вас что-то болит? Мгновенно снимаю любую боль. (У меня ужасно болела голова, но я промолчал.)

– У меня! – выскочил один из художников. – Голова у меня болит.

– Иди сюда. Сейчас всё пройдет.

Доктор горой поднялся над щупленьким парнишкой, схватил и сдавил ручищами своими тому голову так, что у него перекосилось лицо, глаза вытаращились.

– Всё, больше не болит, иди садись. Кто еще? Любая боль, я повторяю, мгновенно…

Щуплый со своего места: «Да, но у меня всё равно болит».

– Не болит, я сказал!!! – рявкнул доктор, заткнул щуплого.

Желающих больше не оказалось.

На улице, улучив момент, когда волшебник оказался один, я стал излагать свою проблему.

1

Вот уже два года я страдал головными болями. Бегал безрезультатно по врачам, а потом уж и по колдунам и волшебникам – не помогало. Черту готов был поклониться, лишь бы избавиться от кошмара. И вот очередной шанс.

Выслушав меня, доктор безапелляционно заявил, что проблема пустяковая, что надо лишь некоторое время побыть с ним рядом. Я сообщил, что все лето я в Москве. «Замечательно, – сказал он, – звони».

В начале июня я позвонил ему из Москвы.

– Ты прямо-таки поймал меня за хвост, – сказал он, – завтра я уезжаю на все лето на дачу в Тарусу. Приезжай, поживешь у меня недельку, заодно отдохнешь и навсегда забудешь о своих болячках. – И назвал энную сумму за вознаграждение.

Шаров был человек, выражаясь по-модному, «креативный» – художник в общем. Креативил налево-направо. Что-то вроде О. Бендера 90-х годов. Трудился он то ли в институте или еще как называлось учреждение, занимающееся проблемами психиатрии. Место это давало ему широкие возможности заниматься всякими изысканиями. И он щедро выдавал оригинальные идеи, новаторские методы, оспорить которые или хотя бы дискутировать на эти темы, возможно, было просто некому. Да и подобными вещами (как мне кажется) никто не занимался. Главное его детище – изобретение метода обучения рисованию под гипнозом, и результаты, считал он, были поразительными. И он разъезжал по миру с лекциями, выступал на всевозможных симпозиумах, демонстрируя эти самые результаты.

Но позвольте, кто и как, по какой шкале может определить эти достижения и как определить, что все достигнутое – действие гипноза? Я как художник заявляю – НИКАК. То, что я видел у его учеников, – это самые заурядные рисуночки заурядных людей. На мой взгляд, шаровское изобретение – это замечательный перформанс с вовлечением туда большой массы людей международного масштаба; его лучшее художественное произведение.

Дача снималась уже не первый год. Внушительного размера дом с просторной террасой, загибающейся за угол и состоящей как бы из двух половин. Доктор прибыл туда с пятью подопытными кроликами – учениками лет шестнадцати-семнадцати: двумя девчонками и тремя мальчишками или наоборот. И дача, и кролики оплачивались его «научной» программой.

Дети располагались в доме, хозяин на террасе в одной половине – другая была для гостей, в данный момент для меня.

Но главное, Таруса – драгоценная капелька русской природы. И сказано-рассказано о ней столько, что лучше уж не сказать. И художники истоптали тут все дороги, и музыканты, и писатели, и актеры истерли по этим улочкам немало подошв. А на другом берегу километрах в пятнадцати от Поленова и моя деревня; та же земля, милее которой нет для меня на свете.

2

Дом наш, как и всякий в Тарусе, торчал из вишнево-яблоневого сада и зарослей сирени. Березка под окном, как неотъемлемый элемент самого дома, так что и не поймешь то ли она его поддерживает, то ли сама облокотилась.

Жили мы так. Спали сколько спится, правда, слишком долго не получалось. Утро влезало в окна сыроватой свежестью и звуками, их целый пучок. Не открыв еще глаза, чувствуешь разлитый вокруг солнечный свет. Совсем близко жужжит муха, гулко ударяется в оконное стекло, отскакивает и удаляется. А по улице за стеной, но кажется прямо вокруг тебя квохчут куры. Ты их не видишь, но знаешь: ходят они медленно, важно. Изредка крикнет петух. Он еще более важен, вскинет голову и глядит (одноглазый) надзирателем. А по тоненькой крыше начинают топать сороки.

Девчонки к тому времени сбегали на рынок (это их обязанность), и завтрак из свежего творога с клубникой и каких-нибудь местных пирогов ждал уже за столом. После завтрака на пляж – белая песчаная коса под крутым спуском.

И тут вот начиналась работа…

Девчонки-мальчишки брали с собой альбомчики размером с ученическую тетрадь, акварельные краски или цветные карандаши. Доктор, в белой панаме, клетчатых трусах до колен, лениво скребет солидное пузо, говорит:

– Петя, ты рисуй вон те кусты, – показывает направо. – Леночка, ты давай сосну вон ту, сосну видишь? – давай, – показывает налево. – Олег, ты рисуй противоположный берег.

– А чего рисовать на том берегу?

– Что видишь, то и рисуй.

– А мне чего? – говорит Лида, белобрысая такая девочка, почему-то всегда сонная.

– Ну и ты тот берег, только правей.

– Гриша, а ты давай… ну ты сам придумай что-нибудь.

– А чего придумать-то?

– Ну я не знаю, обрыв этот, что ли, нарисуй…

Ребята неспешно расходятся по сторонам. Теперь у доктора остаюсь я.

– Володя, значит, так, сейчас я тебе объясню комплекс медитативных упражнений. Главной заповедью и гарантией к успеху является полнейшая тайна. Никто не должен знать ни смысла этих упражнений, ни самого их существования. Дальше шло посвящение в само таинство.

Читателю, конечно, интересно узнать, в чем же суть загадочного процесса? Но, я ведь обещал доктору – ни-ни… Ни под каким видом. Тайна навеки.

– Ну, а теперь хорошо бы освежиться, – предлагал доктор Шаров.

Э-э-эх – мы прыгали в воду и отдавались окскому потоку. Летишь по течению и думаешь только: «Не втесаться бы лбом в какой-нибудь объект, увернуться не успеть». А местами и зайти в воду непросто – сбивает с ног.

Прибегали ребята, показывали свои достижения. Профессор мимоходом бросал взгляд, говорил:

– Молодец, иди порисуй еще что-нибудь в том же духе.

3

Вечерами пили чай в саду из настоящего самовара, с трубой. Самовар привез сам доктор. Обучил ребят самоварной механике, и они с жадностью занимались этим делом. Чай смешивался с запахом зарослей жасмина, и казалось, что пьем мы жасминовый чай (я-то лично терпеть его не могу, но за других радовался), хотя чай был всегда просто черный.

Из всей этой затеи получился классический отдых с культивированием лени, тупым лежанием на песке. Но когда бы я еще нагулялся по окским берегам, по хромым кособоким улочкам со старыми купеческими домиками, ничем в общем-то в отдельности не примечательными, а в большей части обыкновенными деревенскими домами, запутавшимися в своих садах, палисадниках.

В последний день накупался до стука в зубах, до гусиной кожи, как в детстве. День был ветреный, Ока покрылась рябью, сделалась пронзительно-синей, и синева эта сходилась далеко за поворотом в сторону Поленова с пологими холмами.

Доктор, возбужденный почти до истерики, рассказывал о своем последнем путешествии (он только что вернулся из Израиля).

– Ты не представляешь, какая это сказка… Галилейское море, вокруг холмы непонятного какого-то нежнейшего теплого цвета – этакое крем-брюле; а Мертвое море, Иерусалим – это даже и не рассказать: шагу ни шагнешь, чтоб не споткнуться о чудо. Жаль только, что возможность такая – путешествовать – появилась поздновато. Мир так велик и столько всего интересного… В Таиланде, представляешь, горы столбами вылезают из моря с нахлобученными шапками зарослей наверху. А в Южной Америке фикусы… Я-то думал, это то, что по больницам в горшках любят у нас ставить: высота метр двадцать, на палке толщиной в палец висят такие блестящие лопухи. А это, оказывается, гиганты по десять метров в основании и ветки полутораметровый толщины, как щупальца гигантского осьминога вширь на 20–30 метров.

Возбужденный, он размахивал руками, и столько яростного восторга было в хищных глазах… И вдруг замолчал, чуть ли не на полуслове. Взгляд успокоился. Он сказал: «Ты знаешь, я ведь объехал полмира точно. Был почти на всех континентах, в разных поясах – столько чудес видел… Но посмотрите туда, – он ткнул пальцем в сторону уходящей за поворот Оки, – но такой красоты, как эта, не видел нигде». Мы долго стояли молча, вглядывались в этот простор.

А болезнь моя прошла сама собой, правда не так скоро, как обещал доктор Шаров (на третий-четвертый день). Что-то просто поменялось в жизни, и болезнь исчезла, как и явилась – сразу. Но о неделе той на Оке никогда не жалел.

И еще… С тех пор в Тарусе я не был ни разу, но слышал, как крепко она изменилась. В изобилии поднялись помпезные «замки» на псевдофранцузский, немецкий манер с обязательными глухими, великаньими заборами. И я хорошо представляю, как неуклюже они торчат на окских берегах. Такую Тарусу мне видеть неинтересно. Я хочу оставить ее в себе тихим провинциальным городком с каким-то своим теплом и уютом.