Одно время мы даже сидели с ним за одной партой, 9–10-й класс. Мы не были друзьями, но за одну парту уселись по взаимной симпатии. Даже в тактике учебы было у нас кое-что общее. Оба мы не выполняли почти никаких домашних заданий. Я так полностью отказался заниматься математикой (математика в те времена была самым-самым! главным предметом школьной программы), соображая, что кроме таблицы умножения, которую выучили в начальных классах, в жизни мне ничего, никогда в этой науке не пригодится. Он же не занимался ввиду своих сверхнезаурядных способностей. Ему было достаточно вполуха услышать сказанное на уроке. Шурик был лучшим учеником школы или одним из них. Помню, как один из преподавателей наставлял Шурика серьезно отнестись к тому, что он тянет на золотую медаль, намекая на его небрежность. Увещевания эти он пропустил мимо ушей, но медаль ему все равно досталась.

Я запустил математику настолько, что не мог уже решить ни одной алгебраической задачи и все письменные контрольные работы делал за меня Шурик. Со своим заданием он шутя справлялся за 15 минут, затем делал мое. Я записывал лишь часть готового решения из расчета – натянуть чтоб на троечку (не то ненароком в отличники выбьешься), тем и спасался.

Тут вспоминается одна странность, смотревшаяся скорей неожиданным вывертом его характера – Шурик писал стихи…

Ну стихи: что ж тут особенного, казалось бы. Но в его случае увлечение это носило не совсем обычный характер. Стихи были глупейшие. Он без всякого стеснения доставал в школе тетрадку и начинал читать друзьям – все покатывались со смеху. Формы там не было вообще никакой. Содержание вроде такого: что перед носом вижу – о том и пою. При этом никаких стихов он никогда не читал, т. е. назвать его увлеченным поэзией никак было нельзя. И главное, не обращал ни на какие насмешки внимания, писал дальше.

Увлечение это не имело никакого продолжения, но, возможно, внесло тот загадочный элемент в его характер, который таким вот образом и разрулил его судьбу.

После школы, как водится, разбежались по своим дорогам. Знаю, что Шурик с успехом закончил самый толковый технический ВУЗ: то ли Бауманское училище, то ли соответствующий факультет МГУ. И как одаренного выпускника его привлекли на службу в КГБ. Как-то на Лубянке, звавшейся тогда Дзержинкой, выходя из телефонной будки, столкнулся я с Шуриком, он выходил из соседней будки. Строго, но элегантно одетый, выглядел он страшно солидным. Перекинулись общими фразами (я знал, где он служит) и разбежались. Ну о чем говорить такому солидному человеку с праздношатающимися.

И вот страна раскорячилась новыми временами. Символом тех времен запомнились почему-то горящие по ночам костры. Во дворах, скверах, у станций метро, где образовались круглосуточные толкучки. Зеленые газоны, цветники исчезли, будто вытоптанные табунами кочевников. Круглосуточное, разливанное море спиртного, и как следствие – повсюду сраженные зельем. С жадными глазами менты, и не понять – хорошо экипированные, это бандиты или охранники правопорядка. С калашами на перевес, в бронежилетах, не столько правящие службу, сколько выжидающие очередной пайки от своих под крышников. И дикие, невиданные прежде сцены.

Вот на помпезной, многолюдной Дорогомиловской улице, днем! посреди тротуара, явно трезвый, какой-то в тюбетейке уселся и (извиняюсь за точность выражения) срёт будто в лесу. У метро «Тимирязевская» на поваленном дереве у самого тротуара, как на скамейке лежит баба с задранным до грудей подолом, без трусов, и ночным светилом в полнолуние с зеленоватыми оттенком сияет толстый зад. А по телевизору пьяный президент вещает о грандиозном прорыве в развитии демократии.

На Лубянке, зацепив тросами за шею, опрокинули в прямом смысле железного Феликса. Но организация, претерпев некую реорганизацию и получив новую аббревиатуру, осталась. Не знаю, по каким уж там параметрам не угодил Шурик, но остался он не у дел.

Московское метро – гордость Советской эпохи – обросло гнойными язвами времени. Мыть перестали вовсе. На виражах в вагонах катались пустые бутылки. Входы, как плесенью, обросли палатками, палаточками и прочим неизвестно чем… Со всем этим слепились стаи бомжей, бродячих собак и какого-то непонятного, нетрезвого люда, которые без всякого дела постоянно толклись там и не уходили.

Я подошел к выходу и встал у пустующей стены, я ожидал человека. От противоположной, что смотрелась шевелящимся серым пятном, отделился силуэт и стал приближаться в мою сторону. Ноги он не переставлял, а загребал ими. Узнать было трудно, но я узнал – Шурик. Я всегда был коротышкой рядом с ним, теперь он показался мне меньше меня (может быть, только показалось). Весь какой-то изжеванный, куртчонка не по погоде, с серым лицом.

Поздоровался, с неподдельно-собачьей застенчивостью, неуклюже втягивая голову в плечи (одно выше другого), спросил:

– Володь, на бутылочку пива, если можешь?..

Мне хотелось кинуться бежать, мне было стыдно перед ним за мой холеный вид, стриженую аккуратную бороду, мне хотелось дать ему нормальных денег, – он, может быть, и взял бы их, но унижен был бы до края.

Я сунул ему бумажку на 5–6 бутылок, стараясь не смотреть ему в глаза.

Следующей зимой встретил общего нашего знакомого, жившего с ним в одном доме.

– Шурик умер, – сообщил мне его сосед.