Я говорил уже в другом рассказе о нечаянных встречах. Так вот, встречи такие случаются не только с людьми, но и с определенными чувствами, обстоятельствами, с запахами, с местом, где оставил кусок своего мяса.

При посадке на московский рейс встретил свою знакомую. Родом она была из Казахстана, в Москве была лишь однажды проездом по пути в Париж. Теперь она ехала основательно посмотреть на Москву, в Москве у нее тетка.

Как у всякой барышни, естественно (в Москву прогуляться едет), ворох вещей. Я налегке: тут хочешь не хочешь, помогай тащить ее барахло.

– Тетка-то где живет?

– В центре.

– Ну, центр это широко сказано, до какого метро ехать?

– «Пушкинская».

Приятно что-то внутри дернулось. Там я прожил несколько лет, каждый день, считай, входил и выходил под взглядом бронзового Пушкина. Это он разглядел меня всякого, со всех сторон.

Вышли у Пушкина.

– Ну, и дальше куда?

Она заглянула в бумажку: «Тверской бульвар».

Во как? – уж по этой-то дорожке сколько я подметок стер… Деревья всё те же и дорожки по алее прежние, о – памятник новый поставили, не мне? – нет, не мне. Подошли к концу бульвара. «Дом какой?» Она назвала. Вместо восторга или удивления – самому непонятная настороженность: дом мой.

– А этаж? – с надеждой, может, тут повезет.

– Последний.

Обиталище мое находилось как раз над этой самой квартирой. Роскошный восьмиэтажный дом постройки 1912 г. с высоченными потолками по высоте равен стандартно-современному двенадцатиэтажному, и мой чердак поднимался еще на этаж. Но вся штука в том, что попадать туда нужно было по черной лестнице. Восхождение на Фудзияму – так высказался первый мой посетитель.

Техническая характеристика

1. Отсутствие электричества: с наступлением темноты (окна выходили в глухой двор) не видно было своей руки.

2. У дверей черного хода стояли ведра для пищевых отходов. Я ни разу не видел, как их выносили, но, видимо, как-то это происходило, иначе – неминуемый коллапс. Но и так смердели они чудовищно.

3. Крыс, мышей не было – лестницу населяли кошки, стая. Это была особая порода, на этой лестнице родившиеся, живущие тут, никогда не видевшие полноценного дневного света. Когда начинаешь подниматься, дикие эти звери всей стаей, ощерившись, начинали хищно шипеть, отступая выше и выше и уже на последнем этаже, чувствуя стенку, с писклявым, но настоящим диким рычанием кидались на прорыв. Скажу вам – это не для слабонервных. Одной моей посетительнице тварь эта угодила прямо на голову. Тут уже сказать, кто орал сильнее, трудно.

4. А на первом этаже не раз приходилось перешагивать через влюбляющихся на газетке. Первый раз не знал, как поступить – растерялся, но потом шагал, не обращая внимания, какого черта, я к себе иду, да они еще должны мне приплачивать за сервис.

Так вот, квартире этой, что подо мной была, доставалось, конечно, больше других, но и остальным хватало тоже. Постоянно живя полулегально или нелегально вовсе, я привык жить тихо. Но обуздать своих друзей… – каждый личность на свой манер – дело бесполезное. Могли просто от избытка энергии отфутболить пустое ведро (одно из тех самых) ночью преимущественно, и то летело со звуком разорвавшейся гранаты по всем этажам до самого низа. Раз, в день своего рождения, кроме подруги пригласил одного лишь гостя – друга своего музыканта, саксофониста. Он явился (это значит, подарок сделать решил) со своим саксом – этого я никак не предполагал – и группой барабанщиков из пяти человек. Если сумеете представить, какой был концерт – представьте. Прекратился концерт, когда они, кажется, выбились из сил – утром.

Помню, я удивлялся, почему не следовало никакой реакции от жильцов. Да они (как позже выяснилось) только туже запирали двери на черный ход.

А сам я что учудил? Дело было так. На два дня я собрался на дачу. На электричку опаздывал, в результате убежал, оставив открытым кран с водой.

Туалетная моя комната устроена была следующим образом. В предбаннике кран с раковиной и потом, собственно, уже туалет. Унитаз выкрасил я пожарной краской – эстетики добавил: не работает, так красив. Толстая труба, в которую стекала вода из раковины, имела пробоину в два кулака; для решения вопроса под нее ставилось ведро, куда и стекала вода. Затем та же вода использовалась в туалете.

Приезжаю, дверь опечатана и записка: «Зайти к начальнику ЖЭКа». Прихожу, тот мне втык и резолюцию: за свой счет сделать ремонт квартир трех залитых этажей. Представив, во что это обойдется, потемнело в глазах.

– Значит, так, – продолжал начальник, – на Станиславского идет капремонт двух домов, договоришься сам с рабочими, и они возьмутся за эти твои квартиры.

Цены, что выставили мне маляры-штукатуры, были для меня почти неподъемными, т. е. пришлось бы снять последние штаны.

Теперь, значит – как подумаешь, оторопь берет, – являться надо к жильцам квартир этих несчастных. Начал с той, что пострадала всех больше, т. е. непосредственно подо мной.

Дверь открыла старушка, из другой тоже старушка, но высунула только нос. Из дальней комнаты выехал мальчишка на трехколесном велосипеде. Молодая мамаша – плотная, с пышными грудями – схватила в охапку своего дитятю, запихнула в комнату и боевым шагом (грудь – бруствер) направилась прямо на меня. Еще из одной лениво вышел мужик в майке неопределенного возраста, громко зашмыгал тапочками по полу. Коммуналка… семей на пять: на стене допотопный черный телефон, рядом висела из серой жести ванна, велосипед со спущенными шинами. Стена вокруг телефона вся исписана вкривь и вкось мелкими, разных цветов номерами, огрызками фраз и крупными буквами в рамочке (это уже для соседей) —

МОЕ ВРЕМЯ ЗВОНКОВ С 22 до 22.25!

Жильцы выстроились передо мной цепью – раскрой рот, бить начнут. Как можно быстрей я выпалил свое предложение, и все до последней старушки зашвыряли в меня такими камнями – сход горной лавины заткнул мне рот. Круче всех напирала грудастая:

– Никаких ремонтов, только попробуйте…

Бабки верещали откуда-то из-под руки – не желаем, не желаем, не, не, не, не…

И уже как госчиновнику:

– Мы седьмой год стоим в очереди на расселение и никак не с места. Затопление это наш дополнительный, может и единственный шанс. Никакого ремонта не допустим.

Я еле вырвался, так и казалось – возьмут в заложники.

Некоторые из моих гостей с адресом в руках находили мой подъезд, но, поднявшись пару пролетов, возвращались. «Нет, – думали они, – тут жить никто не может». И тем не менее забирались ко мне туда и очень даже чопорно-важные персоны. Раз писал я портрет такого вот типа дамы.

Жду, значит, ко времени, запаздывает. Слышу на лестнице непонятный шум. Открываю дверь, вижу картину. Два мужика, в рабочих телогрейках, сапоги в глине, у одного на плече тяжелый моток ржавеющей стальной проволоки. Другой, с матюгами в помощь, фомкой курочит замок двери напротив. Между ними растерянная, непонимающая ничего та, что я жду. Шуба расстегнута (взмокла), на ней хорошей толщины золотые и еще какие-то цепи.

Тот что с мотком проволоки: «Скажи, где тут вход на чердак, – обращается он к шубе, – на той, видишь, замок, так сюда, что ли? Ты куда на чердак?..»

В другой раз, когда портрет был готов, дама явилась с мужем – солидный такой, с лощеным лицом, обычно несущим на себе одно лишь достоинство – ему самолично надо было убедиться, за что он платит деньги, и теперь вот, добравшись до меня, вид имел такой, будто на площади с него сняли штаны.

Так, дальше – отопления не было. И тем не менее мне тут привелось пережить самую суровую зиму, выдавшуюся в Москве за последние полвека, – 40°. Был у меня электрообогреватель на 127 v вместо 220 v, он был всего лишь слегка тепленьким. Еще три большие, очень специальные лампы, от них почти не было света, а исходило тихое тепло. Не знаю, какую температуру устраивали эти приборы, но стены в комнате покрыты были инеем и спать я ложился в пиковые дни в пальто, в штанах, в шапке и в сапогах на крахмальных простынях (от мамы). Утром вставал в полумраке, т. к. окно зарастало инеем толщиной в два пальца. Сразу принимался выскабливать ножом лунку, чтоб впустить солнечный свет.

Не подумайте, что я тут жалуюсь; все это я вспоминаю с веселой улыбкой, и если бы в последующей жизни Бог послал бы мне только такие вот смешные трудности, был бы я тогда счастливейшим из людей.

И вот я стою в роскошной квартире, от прежней коммуналки с велосипедом на стене ничего не осталось. Хозяйка, немолодая уже дама, но внешность с претензией, смотрю с надеждой… – да, собственно уверился уже, что дама эта (с претензией) не имеет ничего общего с прежними жильцами. Не удержался, спросил:

– Давно ли живете в этой квартире?

– Да, считай, всю жизнь. После, как соседей расселили, выкупила всю площадь, сделала капитальный ремонт, и теперь видите то, что видите.

– Барские хоромы…

– Ну, – скромно замялась хозяйка, – не барские прямо уж, но не жалуемся. А раньше-то что было, вы бы видели – ужас. Ремонт не делали лет пятьдесят, да еще наверху над нами художник жил сумасшедший, такие концерты закатывал. Правда, помог соседей быстрей выселить – бестолковый этот залил водой четыре этажа насквозь.

– Да, бывают умельцы, – вставила племянница.

Тетка:

– Небось и таких для чего-то Бог терпит.

Я молчал, хотя понятно было, что я не узнан.

– Полина Ивановна, а Володя, кстати, тоже художник.

– Ну, – с извиняющейся улыбкой, – не все же они, художники, бродяги.

Эх, Полина Ивановна – чистая душа, в благостном заблуждении пребываете…

Выходил я из дома уже один, зашел в арку во двор, подошел к двери (той самой), ведущей на черный ход, дверь наглухо была забита – по стене мышиного цвета заплатка рыжих кирпичей.