Метров еще за сто я понял, что он идет именно ко мне, хотя рядом топталась куча народу – ОН шел ко мне.

Была в Москве такая толкучка в Банном переулке (баня там находилась) и звалась просто – Банный. С утра до позднего вечера толклись там люди: одни желали приобрести угол, другие угол сдать. Я был таким же посетителем. Это не то что агентство, газетные объявления или теперешний Интернет – там товар получали прямо в руки.

Я пытался пользоваться услугами объявлений. Одна дама предлагала в элитной «высотке» роскошную квартиру, набитую книгами (у нас потрясающая библиотека), телевизорами, холодильниками-морозильниками и прочим барахлом, обуславливающим комфорт. Дама упорно расхваливала свое хозяйство.

Я робко пытался ее перебить – ну, а цена какая? – но она, казалось, меня не слышит.

– А академическое издание «полной советской энциклопедии» – ведь это чудо, – не унималась дама.

– А цена-то все же какая?

– Какая еще цена, Бог с вами – так живите. Нам бы только чтоб наши ребятишки были в порядке.

– Какие ребятишки?

– Видите ли, у нас два пинчера, такие ласковые собачки, на полюсе они не выживут.

Ее муж занимался наукой, и на два года они отправлялись на Крайний Север. И теперь хозяйка спешно искала человека, который будет ухаживать за псами. Она оставляла жильцу деньги на питание (собакам), деньги на такси (два раза в месяц надо было возить собак к ветеринару). Гулять с собаками непременно два раза в день и после прогулки обязательно мыть псам лапы с мылом (восемь штук). Согласиться – означало поступить на службу этим псам и не видеть белого света.

Другая дама (позвонила она к ночи, я уж собирался спать), сказав пару слов про комнату, расхваливала уже себя. Сообщала, что замечательно готовит, шьет, любит чистоту, вяжет, и пыталась даже по телефону спеть, демонстрируя вокальный талант.

– Так вы, может, и пляшете?

– А как же, конечно, пляшу. Приезжайте, покажу, кстати, у меня готов ужин.

И опять все предоставлялось бесплатно.

Затем интересовалась моими данными: профессия, возраст и т. д.

– Я летчик, тридцать пять лет, рост 187, брюнет с усами.

В трубке на минуту воцарилось молчание: дух перехватило.

– Приезжайте непременно, я жду.

– Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Неважно, возьмите такси, – и сообщался адрес.

Я лег спать, а часа через три настойчивые гудки подняли с постели.

– В чем дело, ведь я жду.

Я-то был уверен, что болтовня вся эта за несостоятельностью предложения приобрела форму шутки.

– Вы что это, серьезно?

– Ну а как вы думали. Я и на стол уже накрыла.

Я долго извинялся, сказал, что я не летчик; маленький, лысый бездельник и без усов, обозвал себя идиотом и, злой, лег спать. Но на этом дело не кончилось. Через пару дней она опять позвонила и стала предлагать свою подругу; сама она, оказывается, не подходила мне по возрасту. Позвонив в третий раз, спрашивала – раз уж и подруга мне не годится, не найдется ли кто из друзей.

Нет, Банный предлагал товар лицом. Тут же на улице происходили смотрины и решалось все мгновенно, но были и свои трудности.

Почему-то сдавали жилье в основном старухи, а снимала, наоборот, молодежь. Старухи были злые и высокомерные. А уж с моей космато-рыжебородой внешностью совсем было непросто. Не успевал я подойти, как они за пять метров отмахивались от меня, как от мух: – не, не, не – только семейным.

И вот ОН. Он вперился в меня взглядом, видимо, с того момента, как мог разглядеть мое лицо. Я стоял в стороне и мог быть вовсе ни к чему не причастен, но он шел прямо на меня. Подойдя, выпалил в упор:

– Вам нужна комната, – это был не вопрос, а утверждение.

– Нужна.

– У меня отличная комната.

Далее обычный набор: площадь, район, цена – и все это звучало неправдоподобно – щедрым подарком судьбы. Хотя с судьбой я нахлебался достаточно. Но ведь когда-то она должна сделать подарок.

В центре, на одной из красивейших улиц Москвы (Кропоткинская), большущая комната и цена, за которую бабки не соглашались сдать «собачью конуру» на далекой окраине, до которой и добраться-то непросто. Везет, ну просто везет!

Условие одно, плата сразу за год. Я писатель, уезжаю на БАМ писать о советской молодежи (БАМ – сибирская стройка, и дабы собрать рабочую силу рекламной кампанией объявлена была молодежной стройкой). Газетная фраза несколько покоробила, от живых людей я их никогда не слышал.

Писатель был в черном костюме, яркие, под золото запонки странно блестели на откровенно замызганных манжетах белой когда-то рубашки. Галстука не было, и воротник, как и манжеты, приближался к цвету затертого асфальта.

– А когда едете?

– Да прямо сейчас; покажу вам свое хозяйство, получу деньги и в аэропорт.

– Тогда едем смотреть, – и я уже рванулся было вперед, но он не двигался и смотрел на меня.

– Двадцать копеек у вас не найдется? – и мотнул головой в сторону бани.

Тут я сообразил, что за 20 копеек в бане автомат наливает кружку пива.

Комната оказалась действительно хороша: с высоким потолком, большое окно заливало комнату светом. Из мебели лишь диван, два стула, табуретка и шкафчик со стеклянными дверцами. Уже позже, заглянув внутрь, обнаружил два пыльных стакана, путеводитель по Рязанской области и замусоленное, давно просроченное удостоверение члена Союза журналистов на имя Шкуднова Леонида Анатольевича.

Нужной суммы с собой не оказалось, за деньгами надо было ехать. Леонид расстроился.

– Мне сегодня позарез нужно вылететь.

– Да я быстро, за час обернусь.

– Ждут меня, ждут, – писатель нервничал.

Когда я вернулся (дверь открыла соседка), писатель сидел на диване согнувшись, глядел в пол. Мне не терпелось заняться делом. Вот сейчас он рванет в аэропорт, и я буду устраивать свое рабочее место, начинать новую жизнь.

Но, получив деньги, он не считая сунул их в карман, как-то сладко потянулся и сказал, что перед дорогой хорошо бы зайти в магазин.

– Пошли.

Одному ему, видимо, было невмоготу.

Я бы хотел, конечно, остаться, но хозяином пока был он, и мне пришлось подчиниться. На улице он стал знакомить меня со своим районом.

– Музей Толстого, – указал он жестом, будто дом этот располагался у него на ладони, – но я тут не был, а он тут не жил, его дом был где-то там, на Пироговке. Булочная вот, будешь за хлебом ходить, кафе – так себе, конечно, но когда магазины уже закрыты, кое-что приобрести можно.

– А молочный магазин где?

– Молочный… я молоко не пью, у меня от него… плохо мне от него.

В магазине он взял две бутылки дешевого портвейна и дома, уютно устроившись на диване перед табуреткой, служившей ему столом, неспешно тянул черное-пречерное вино, садил одну за другой сигареты и рассказывал о своей студенческой молодости. Я уныло ждал, когда он вспомнит про самолет. В какой-то момент слово запуталось у него во рту и закончилось невнятным шипением, он ткнулся носом в диван и тихо засопел. Надежда на сегодняшний его отъезд рухнула, и я отправился на старую квартиру. Да, с писателями, видать, тоже непросто. Отправить его в аэропорт с трудом удалось лишь на третий день.

В квартире жили еще две семьи. Одна старушка, которую видел всего раза два мельком, и пара солидного тоже возраста – муж с женой.

– Надолго ль к нам? – поинтересовалась замужняя старушка.

– На год договорились, а там как у Леонида дела сложатся, может и еще останусь.

– Ну, дай-то Бог, отдохнем хоть немножко. А то и на вовсе оставайтесь, а Левонида-то этого хоть бы черт подальше куда пристроил.

День на второй или третий супруг ее тоже пришел знакомиться. Худой, суетливый, глазки мечутся.

– Нельзя ли посмотреть, что вы рисуете?

– Смотрите, конечно.

– Ага, это дорога у вас тут показана… А что за дорога-то?

– Да так вообще, дорога.

– Ага… А я вот тоже картины представляю всякие. Нет, я не художник, но если б, скажем, взялся нарисовать, то обязательно такую вот сделал. Называется «На троих», – и начинал трепетно описывать любимый сюжет. – …А у второго, значит, котлеты в кармане, он достает и держит уже наготове, пока тот-то пьет.

Я сразу представил жирную котлету, облепленную всяким карманным мусором: табак, сломанные спички, огрызки каких-то ниток, и даже однокопеечная монета с одного бока врезалась в поджаренный кругляк.

– А то вот еще тема. Правда, это я не придумал – это сон такой снится мне без конца, но тоже, думаю, хороша была бы картина.

Значит, так. На большой площади в летний день стоит цистерна, пузатая такая, знаете, какие они бывают. Да, цистерна, значит. И вдруг бах, бах… выстрелы. Кто стрелял, неизвестно, видать, из кустов. Но фонтанчиками тоненькими такими, – тут у него глазки сузились и сладкая улыбка растянулась, – из цистерны прыснул коньяк. Ну, тут началось… А люди-то неподготовленные, врасплох застала-то вся эта карусель.

И ну давай кто во что. Кой у кого, конечно, стаканы оказались, но в основном – кто карман подставляет, кто в кепку, кто в носки. А один снял сандалии, а они ведь с дырками – всё равно подставил, а из них течет, и он пьет тут же – из сандалий. А по асфальту лужа уже разлилась, и кому места под струями не хватило, к луже пристроились. У одной старухи ведро случилось, она давай черпать, а чего там зачерпнешь-то, скребет без толку, лужа-то мелкая, по асфальту все растеклось, матерь божья… А у меня тоже ну как назло ничего нет, куда налить. Но меня не обязательно изображать, рисуй тех, кому удалось. Один даже в кошелек наливал. Ну, у меня-то никогда кошелька не было. А вот другому-то очень повезло: он в сапогах резиновых, видать, с дачи возвращался – полны налил. А баба другая подол подставила, а через подол-то всё ж ка пит, а один сразу пристроился, под подол-то залез, рот подставил и доволен – капит…

– И как часто приходит такой сон?

– Да по-разному. То полгода нет, а то как зарядит, считай, по три дня на неделе. Но такая картина, она большая должна быть, тут сложная организация, это тебе не на троих.

В результате он взял у меня два рубля, я дал с удовольствием, зная, что теперь он явится не скоро.

Где-то на четвертый месяц звонят из милиции, Шкуднова спрашивают.

– Нет его, – отвечаю.

– А когда будет, не знаете?

– Не скоро, думаю, он ведь в Сибирь уехал, в командировку.

– В Сибирь?.. И давно уехал?

– Да месяца три с лишним.

– Интересно… А мы его на прошлой неделе принимали. Значит, так, появится, передайте: у него не заплачено за шесть визитов в вытрезвитель, советуем заплатить.

Меня, конечно, насторожило такое обстоятельство, но ничего дальше не последовало, и я успокоился. Прошло еще месяца два, и вдруг, как гроза в январе, заявился Шкуднов.

– Угадай, – кинул прямо с порога, – откуда я сейчас прибыл?

– Известно, с великой Сибирской стройки.

– Из тюрьмы! – гордо парировал писатель и сунул мне под нос бумагу об освобождении – два месяца в Бутырке пробыл. – Со мной ведь что получилось – катастрофа. Тогда, как расстались мы, приехал я в аэропорт, а там, представь, поскользнулся и палец сломал. Всё, писать не могу. Поездку пришлось отменить.

И затем без пафоса уже рассказывал, что сначала у подруги устроился – расплевались, к другой подался, и там такая же история. Затем по друзьям; один, другой, третий. И вот теперь выставили отовсюду окончательно.

– Я, конечно, понимаю, – говорил он, – ты деньги заплатил, но идти мне больше некуда. Давай вместе жить.

– Ну, это я трудно представляю.

– Слушай, есть один вариант, у меня друг на Арбате, завтра с ним поговорю, есть у него комната.

– А свет там есть, мне для работы дневной свет важен.

– Света полно. Я был там.

Когда он узнал, что я хочу нанять машину для перевозки – грудью встал против такого решения.

– Деньги платишь… Да у тебя вещей-то, курица после себя больше оставляет – сами справимся.

– А сундук? – Был у меня такой предмет гордости: полосы черного кованого железа, а меж ними перламутровая инкрустация. И это еще не всё, открываешь, а внутри резьба кружевная. Но размер был аховый.

– Перевозку я беру на себя, – заявил Шкуднов.

Наутро он привел двух парней. – «Богатыри, видишь, такие что хошь перетащат». Смешно, что белобрысые красавцы были еще и близнецами и походили бы даже на спортсменов, кабы не жутко помятый вид.

Взялись бойко. Писатель засуетился и хотел было схватиться за уголок.

– Да ты-то не лезь, – отшил его атлет, – дверь держи лучше.

Кропоткинская улица оживленная. Братья бестолково полезли на красный свет и сразу вклинились в поток машин. Сундук маятником заметался взад-вперед, и наконец движение встало. Машины вокруг гудели, из окон летела брань. Выскочили оттуда как ошпаренные. У братьев всё что-то не клеилось. То они топтались на одном месте, то били друг друга по ногам, и вообще казалось, что не они несут сундук, а он их за собой тащит. При малейшем неточном движении их заносило, и они боком загребали за сундуком.

Не дойдя четверти путь, один из братьев заявил, что ему срочно нужно отойти в кусты. Прождав минут двадцать, стало ясно, что надо впрягаться самим, пока не сбежал и второй.

Кое-как втроем дотащили до места и тут получили такой апперкот, которого не ждали – сундук не пролезал в дверь. Не глядя друг другу в глаза, уселись на этот самый сундук, закурили.

В те времена я еще не подозревал, что меня ждет вечно цыганская жизнь и обзаводиться подобными вещами непозволительная роскошь. За сундуком приехал один из моих друзей и получил его в подарок.

В доме со стороны самого Арбата находились знаменитый зоомагазин, а по левую руку знаменитый театр – «Вахтанговский», и где-то посередине, окнами во двор, находилась «куриная комната». Да, да, в течение нескольких лет в одной из комнат в квартире устроена была птицеферма. Можно предположить, когда куры особенно расходились, попугаи в зоомагазине прятались по углам. И мне предложено было занять эту комнату.

Когда открыли дверь, тяжелый запах чуть не сбил с ног. Культурный слой куриного быта был сантиметров двадцать. «Всё надо вычистить, и запах уйдет», – успокаивал я себя. Два дня я долбил ломом, затем скреб всякими острыми штуками и, наконец, вымыл пол с мылом, но справиться с запахом полностью не удалось. Я накупил всяких очистителей воздуха и просто поливал комнату из аэрозоли. Морской бриз исчезал – непобедимый куриный дух оставался.

Я решил смириться и с этим. Раз так – судьба сунула меня носом в дерьмо, так я напишу тут дивные цветущие сады, и все демоны будут посрамлены.

И тут был нанесен смертельный удар.

Пришел хозяин и сказал: «Да, я забыл самое главное: необходимо окно плотно заклеить черной бумагой (бумагу я вам дам), чтоб с улицы не видно было, что здесь кто-то есть…»

Я понял, что в моих путешествиях по Москве не поставлена еще точка, и я опять оказался на Банном.