«Русская река» упоминается в сочинении ал—Идриси несколько раз. Сначала о ней говорится в составе морского маршрута «Константинополь – Матраха», после описания городов Крыма: «От города Султатийа (Судак) до [города] Бутар (Феодосия) двадцать миль. От Бутара до устья реки ар—Русиййа двадцать миль. От устья реки ар—Русиййа до [города] Матраха двадцать миль».[465] Данные такого же типа содержатся и в тексте 6 секции VI климата, где об устье «Русской реки» сказано при описании маршрута «Трапезунд – Бутар»: «От города Матраха до города Русиййа двадцать семь миль […]. Город Русиййа стоит на большой реке, текущей к нему с горы Кукайа. От города Русиййа до города Бутар двадцать миль. Мы уже упоминали [города] Русиййа и Бутар ранее».[466] Несмотря на то, что в последнем из процитированных отрывков река не названа по имени, не приходится сомневаться в том, что речь идет именно о «Русской реке», поскольку на это указывает топонимия обоих фрагментов.

Нетрудно заметить, что оба эти сообщения о «Русской реке» были получены ал—Идриси от мореплавателей. Один из них знал лишь устье реки. Другой, непосредственно знакомый также с портовым городом в ее устье, приводил и дополнительные данные, касающиеся названия города, величины реки и местонахождения ее истоков.

В составе лоции из 5 секции VI климата содержится еще одно сообщение о «Русской реке». Оно имеет иной характер по сравнению с приведенными выше маршрутными данными и представляет собой вставку, следующую в тексте сразу за описанием Тмутаракани: «В упомянутую реку ар—Русиййа впадают шесть больших рек, берущих начало в горе Кукайа, а это большая гора, протянувшаяся от Моря Мрака до края обитаемой земли. Эта гора простирается до страны Йаджуджа и Маджуджа на крайнем востоке и пересекает ее, проходя в южном направлении до темного, черного моря, называемого Смолистым. Это очень высокая гора; никто не может подняться на нее из—за сильного холода и глубокого вечного снега на ее вершине. В долинах этих рек живет народ, известный под именем ан—н. бариййа.[467] У этого народа есть шесть укрепленных городов, расположенных между руслами этих рек, текущих, как мы уже сказали, с горы Кукайа. Никто не может покорить этих людей: у них принято не расставаться с оружием ни на миг, они чрезвычайно осторожны и осмотрительны. С помощью Аллаха мы подробно расскажем об этих городах в соответствующем месте седьмого климата».[468]

В 5–6 секциях VII климата, где можно было бы ожидать появления обещанного рассказа о городах народа ан—н. бариййа, ничего подобного не содержится. Эти разделы своего труда ал—Идриси посвятил характеристике северных областей Руси, Кумании и Волжской Булгарии.[469] То, что именно в эти главы должно было быть помещено описание городов народа ан—н. бариййа, очевидно при взгляде на карту «Нузхат ал—муштак». Там на стыке 5–6 секций VII климата в полном соответствии с данными текста показана впадающая в Черное море «Русская река», а между шестью ее истоками, текущими с горы Кукайа, обозначены и шесть городов. Названия их таковы (с запада на восток): 1) Лука (ﻟوآﻪ Ρ, L, О); 2) Ас.т.р. куса (اﺳﺗرﻗوﺻﻪ Ρ; в рукописи L вместо буквы вав стоит ра – Ас.т.р.к.р. са; в списке О буква та заменена на ба, а вав – на фа – Ас. б.р. к. ф. са); 3) Б. руна (ﺑروﻧﻪ Ρ); 4) Бус. да (ﺑوﺳدﻩ Ρ; в рукописи L первая буква написана нечетко и может быть принята за лам – Лус. да; в рукописи О все название написано крайне неразборчиво); 5) Х. рада (ﻩراده Ρ; в рукописи О – Х.т. рада или Х.т. рара; в списке Кс – Бу‘рада); 6) Аб‘ада (ﺑاﻌﺎدﻩ, с нечетко написанной в рукописях Ρ и L буквой ба, которую можно принять за лам —.л‘ада), Ан. када (اﻧﻗﺎدﻩ О) или Ал. гада (اﻟﻐﺎدﻩ Кс).[470] В нижнем течении «Русской реки» располагалась, судя по надписи на карте, Кумания, а в верховьях – страна, названная по имени живущего там народа, ан—н. бариййа. В названии этой страны на картах разных рукописей, в отличие от текста, очень неясная постановка диакритических точек при буквах нун и ба. Наряду с чтением Н. бариййа возможно также Б. нариййа или Б. йариййа.

Помимо «Нузхат ал—муштак», информация об этих шести городах имеется и в другом труде географа, так называемом «Малом Идриси», представляющем собой сокращенную авторскую редакцию основного сочинения ал—Идриси. Сведения, содержащиеся в «Малом Идриси», несколько отличаются от тех, которые имеются в «Нузхат ал—муштак» и, что очень важно, существенно дополняют последние.

Само название народа ан—н. бариййа не встречается в «Малом Идриси» – ни в тексте, ни на карте. Однако в тексте упоминаются города, названия которых позволяют уверенно отождествить их с городами народа ан—н. бариййа, нанесенными на карту к «Нузхат ал—муштак». При этом данные о пяти городах со сходными названиями приводятся не сами по себе, а в составе дорожников: «От [города] Суну,[471] что в земле маджусов, на восток до города Ас.т.р. куса (اﺳﺗرﻗوﺻﻪ К; в рукописи D предпоследняя графема – мим) сто миль. От него до [города] Нусида (ﻧوﺳﻳدﻩ К; ﺑوﺳدﻩ D) – восемьдесят миль, а от Нусида до [города] Ал‘ада (اﻟﻌﺎدﻩ) – сто миль. Все эти три города, относящиеся к [земле] маджусов, расположены на реке Бул. га (ﺑوﻟﻐﻪ К; в списке D первая графема – мим), также как и город Лука (ﻟوآﻪ), от которого до […][472] миль. От [города?] Буг. рада (رﺑوﻏادﻩ К; ﺑوهراوﻩ D) до [города] Ал‘ада один день пути».[473]

На карте «Малого Идриси» к 5 секции VII климата обозначены все шесть интересующих нас городов. Они изображены не между истоками «Русской реки», как в «Нузхат ал—муштак», а в приморском районе, омываемом «Морем Мрака». Гора Кукайа остается к северо—востоку от них. Между значками городов, разделяя их на две группы (по три значка к западу, с одной стороны, и к востоку – с другой), показана безымянная река, впадающая в море. В написании названий городов на карте «Малого Идриси» имеются некоторые особенности по сравнению с написанием названий в «Нузхат ал—муштак»: Бука (ﺑوآﻪ); Ас.т.р. куда (اﺳﺗرﻗوﺿﻪ); Б. руни (ﺑروﻧﻳﻪ); Бунида (ﺑوﻧﻳدﻩ); Бу‘рада (ﺑوﻋرادﻩ); Ал. гада[474] (اﻟﻐﺎدﻩ).

Возможно, в «Малом Идриси» сохранилась та часть текста, которую географ по каким—то причинам не ввел в «Нузхат ал—муштак» вопреки своему первоначальному намерению. Не случайно в «Малом Идриси» сведения о городах находятся именно там, где они должны были бы быть в «Нузхат ал—муштак» – в 5 секции VII климата. Можно сказать, что «Малый Идриси» и «Нузхат ал—муштак» в этой части взаимно дополняют друг друга: в «Нузхат ал—муштак» имеется описание народа ан—н. бариййа и названия подвластных ему городов, а в «Малом Идриси» сохранились данные, отсутствующие в основном сочинении ал—Идриси, – дорожники с указанием расстояний между этими городами.

Относительно идентификации «Русской реки», народа ан—н. бариййа и принадлежащих ему городов востоковедами, историками Древней Руси и археологами были высказаны различные мнения. Большинство исследователей отождествляют «Русскую реку» с Доном и Северским Донцом,[475] а некоторые склонны относить этот гидроним к реке Кубань[476] или впадающей в Таганрогский залив реке Кальмиус.[477] В. М. Бейлис, в отличие от других исследователей уделивший много внимания выявлению источников (в том числе письменных) сведений ал—Идриси о Северо—Восточном Причерноморье, полагает, что рассматриваемый гидроним представляет собой сложное понятие, в котором можно выделить как следы знакомства информаторов с реальными реками – Доном, Северским Донцом и, возможно, Кубанью, так и не вполне отчетливые отголоски книжных данных, связанных с картографическими трудами ал—Хорезми и Птолемея.[478]

Что касается локализации городов и идентификации народа ан—н. бариййа, то был предложен целый ряд конъектур для чтения этого этнонима. Первые исследователи данного фрагмента И. Лелевель и К. Миллер полагали, что чтение должно быть исправлено на *Баназиййа, что, по их мнению, являлось арабской формой передачи топонима «Пенза».[479] К. Миллер считал Баназиййа полумифической страной и помещал ее в «мордовских лесах». Эта точка зрения не нашла последователей в силу ее очевидной исторической несостоятельности, поскольку во времена ал—Идриси топоним «Пенза» был неизвестен даже русским летописцам, не говоря уже об ученом из далекого Палермо.

О. Талльгрен—Туулио предложил конъектуру *Б. йармиййа, которая опирается на одно из чтений названия этой страны на картах «Нузхат ал—муштак» – Б. йариййа, где буква йа заменяется на мим, что переписчик мог довольно легко сделать. По мнению ученого, речь идет о Бьярмии (Bjarmaland) – области, многократно упоминаемой в различных древнескандинавских источниках IX–XVI вв. и находившейся, по представлениям скандинавов, на севере Восточной Европы.[480] О. Тальгрен—Туулио полагал, что источником сведений для ал—Идриси об этой земле и ее народе послужили фрагменты скандинавских саг и скальдической поэзии, дошедшие до сицилийского географа в пересказе информаторов, от которых он получил данные и о других народах Северной Европы. Возможность передачи таких сведений О. Талльгрен—Туулио видит в неплохой информированности ал—Идриси о тех районах Северной Европы, которые имели тесные связи с Бьярмией, например, о Финнмарке. Он не исключает также возможности получения сведений от купца—путешественника, проехавшего от Черного моря по рекам Восточной Европы в северные русские земли.[481]

Б. А. Рыбаков полагал, что под загадочным народом скрывается населявшее Северскую землю восточнославянское племя северян.[482] Эту идею поддержал Б. Недков, предложивший конъектуру *ас—сабарина[483] (اﻟﺳﺑﺎرﻳﻧﺔ). Несмотря на уязвимость данной конъектуры из—за большой разницы в написании первой графемы (нун и син), впоследствии она вошла в полное издание «Нузхат ал—муштак», где соответствующий фрагмент готовил к публикации Т. Левицкий.[484]

Наконец, еще несколько соображений высказал О. Прицак. Соглашаясь с Б. А. Рыбаковым и Б. Недковым относительно географической локализации народа ан—н. бариййа, он считает, что данное известие ал—Идриси относится к кругу информации IX в., когда основными передатчиками сведений о Восточной Европе для арабов были тюркоязычные жители Волжской Булгарии. Восстанавливая возможную протобулгарскую форму этнонима, О. Прицак пришел к заключению, что речь могла идти о Лебедии, о которой сообщает Константин Багрянородный в X в.[485] Конъектура О. Прицака *Labadiyya (< Λεβεδία) вызвала возражения у востоковедов, отмечавших искусственность этого построения, поскольку название «Лебедия» не было связано с этническим именем.[486]

Что касается идентификации шести городов, то тут тоже не было недостатка в различных гипотезах. Предложенный И. Лелевелем и К. Миллером вариант локализации городов столь же бездоказателен, как и выдвинутая ими конъектура. Все города они ищут в мордовской топонимии, выбирая из нее наиболее созвучные, на их взгляд, названия – Саранск, Инсар, Ардатов, Темников и др.,[487] нимало не смущаясь тем, что всех этих населенных пунктов в XII в. не было, а если и существовали какие—то поселения на их месте, то не столь значительные, чтобы стать известными за пределами своей округи.

О. Талльгрен—Туулио предложил локализовать города на севере Восточно—Европейской равнины. Топоним Ас.т.р. куса он связал с упоминаемым в латиноязычных источниках наименованием Ostrogard. О. Талльгрен—Туулио полагал, что это распространенное среди датчан название Руси ал—Идриси принял за имя древнерусского города, которое в арабской передаче могло звучать как *Уструкарда.[488] Топоним, имеющий несколько вариантов написания – Аб‘ада, Ан. када, Ал. гада, Ал‘ада, – О. Талльгрен—Туулио свел к первоначальному *Алнага и отождествил с наименованием города Онега в устье одноименной реки.[489] Город Лука исследователь предложил сопоставить с каким—либо ойконимом Верхневолжья типа «Луги», «Великие Луки» и т. п. Основанием для такой локализации он считал упоминание «Малого Идриси» о том, что этот город стоит на реке Булга, то есть на Волге.[490] Топоним Б. руна О. Талльгрен—Туулио рассматривал как обозначение Мурома и возводил написание названия к начальной форме *Мурума.[491] Под наименованием Бу‘рада (Х. рада, Х.т. рада, Х.т. рара, Буг. рада, Бух. рава), по мнению исследователя, подразумевался Новгород.[492] Наконец, название последнего города, Бус. да (Бунида), было соотнесено им с этнонимом «югра».[493]

Впоследствии к сообщению ал—Идриси о городах народа ан—н. бариййа обратился Б. А. Рыбаков. Публикация финского востоковеда осталась ему неизвестной, поэтому, не зная данных из «Малого Идриси», все свои усилия он сосредоточил на анализе материала из «Нузхат ал—муштак». Б. А. Рыбаков в локализации городов исходил из того, что их необходимо искать в бассейне «Русской реки», которую он отождествил с Северским Донцом, а гору Кукайа – со Среднерусской возвышенностью. Города были идентифицированы им следующим образом (в транскрипции Б. А. Рыбакова, опиравшегося не на оригинальный текст ал—Идриси, а на его французский перевод П. А. Жобера): Сарада – Салтовское городище, Лука – одно из городищ в районе г. Валки (в верховьях р. Можа), Абкада – «где—то западнее Оскола». Остальные города, предположительно, соответствовали летописным Шаруканю (Астаркуза), Сугрову (Бусара) и Балину (Баруна).[494]

Таким образом, в локализации Б. А. Рыбакова ни один из городов не поддается уверенному отождествлению. Найти лингвистическое объяснение названий городов, которое соответствовало бы гипотезе Б. А. Рыбакова, невозможно. Не случайно О. Прицак, согласившийся с Б. А. Рыбаковым в части локализации городов народа ан—н. бариййа в бассейне Северского Донца, тем не менее, отказался от попыток объяснить наименования городов и определить их более точное местонахождение.[495] Работа Б. А. Рыбакова оказала большое воздействие на всю последующую историографию рассматриваемого вопроса. Публикация О. Талльгрен—Туулио осталась в тени, и все авторы, обращавшиеся к фрагменту ал—Идриси о народе ан—н. бариййа, пользовались выводами Б. А. Рыбакова уже не как гипотетическими, а как вполне доказанными.[496] Единственным исключением является статья В. М. Бейлиса, где автор при переводе данного отрывка отмечает обе конъектуры – О. Талльгрен—Туулио и Б. А. Рыбакова, – подчеркивая тем самым гипотетичность как той, так и другой.[497]

Что касается методического аспекта интерпретации сообщений ал—Идриси о «Русской реке», то данное наименование рассматривается в историографии как обозначение реального географического объекта, в связи с чем вектор исследовательского внимания оказывается целиком направленным на прямое отождествление гидронима ал—Идриси с той или иной рекой Восточной Европы. Такой подход, не предполагающий выяснения специфики самого топонима, оставляет без ответа важные вопросы о составе и происхождении сведений ал—Идриси о «Русской реке». В результате среди предложенных к настоящему времени гипотез идентификации «Русской реки» нет ни одной, объясняющей не какие—то отдельные, а все данные об этой реке, имеющиеся в сочинении арабского географа.

Например, из текста источника вполне очевидно, что под устьем «Русской реки» у ал—Идриси подразумевается Керченский пролив. Исходя из этого факта, кажется логичным вести поиски «Русской реки» среди крупных рек, впадающих в Азовское море, – Дона или Кубани. Однако если допустить, что интересующему нас гидрониму действительно соответствует какая—то из указанных рек, то подобная локализация будет противоречить сведениям ал—Идриси об истоках «Русской реки», находящихся на высокой заснеженной горе Кукайа, которая, по словам географа, простирается «от моря Мрака до края обитаемой земли». Трудно представить себе, чтобы определения, используемые ал—Идриси для характеристики горы Кукайа («большая», «очень высокая», недоступная «из—за сильного холода и глубокого вечного снега на ее вершине»), можно было бы связать с местом, где лежат истоки Дона и Северского Донца, – со Среднерусской возвышенностью, где самые высокие точки не достигают и 300 м. Сопоставлять же гору Кукайа с Кавказским хребтом, на северных склонах которого начинается р. Кубань, мешают два обстоятельства: во—первых, направление течения Кубани – с юга на север, в то время как «Русская река», согласно ал—Идриси, течет с севера на юг; во—вторых, упоминание оронима Кукайа в одном контексте с гидронимами и этнонимами, прочно связываемыми в мусульманской традиции с северо—восточными районами ойкумены («Море Мрака», «Смолистое море», народы Йаджудж и Маджудж).

Этим и другим подобным противоречиям, возникающим в результате попыток прямого перенесения на карту данных ал—Идриси о «Русской реке», как правило, не придают большого значения, ссылаясь на недостаточную информированность географа. Разумеется, ал—Идриси располагал ограниченными возможностями для получения полных и достоверных данных о Восточной Европе, однако стоит заметить, что констатация этого очевидного факта совершенно непродуктивна в исследовательском плане.

Между тем даже беглый взгляд на совокупность данных о «Русской реке» убеждает в том, что информация об этом объекте «многослойна». Неоднократные упоминания гидронима в различных частях сочинения ал—Идриси уже сами по себе свидетельствуют о том, что в распоряжении географа должно было иметься несколько источников сведений о ней. На некоторые книжные источники рассказа о «Русской реке» уже обращалось внимание в работах востоковедов. В частности, давно установлено, что название горы Кукайа восходит к наименованию Рипейских гор у античных географов.[498] В. М. Бейлис усматривает в описании шести истоков «Русской реки» не вполне отчетливые отголоски данных, связанных с картографическими трудами ал—Хорезми и Птолемея.[499]

Рассматриваемый гидроним целиком является плодом работы ал—Идриси, пытавшегося осмыслить информацию разных источников о речных путях Восточной Европы. В рассказе о «Русской реке» можно выделить следующие пласты сведений.

Прежде всего это – общие данные о возможности водным путем пересечь Восточно—Европейскую равнину в меридиональном направлении, чтобы попасть из Черного моря на Север, в «Окружающий океан». Вполне вероятно, что об идее подобного путешествия ал—Идриси мог слышать от своих современников, рассказы которых, в свою очередь, возможно, и побудили его обратить внимание на сообщения более ранних мусульманских авторов о «Константинопольском проливе», который у Константинополя отделялся от Средиземного моря и шел на север вплоть до «Окружающего океана».[500]

Арабские географы X в. знали также о существовании на севере Европы «Моря славян» (или «Моря позади славян»). Как полагают, в этом понятии отразились туманные сведения о Балтийском море.[501] Путь к нему, по представлениям арабских ученых, лежал по «Реке славян» – Танису. Танис – так называл эту реку географ второй половины IX в. Ибн Хордадбех – не совпадал ни с Танаисом античных авторов, ни с реальным Доном: по словам Ибн Хордадбеха, купцы—русы, отправлявшиеся по «Реке славян», проезжали мимо Хамлиджа,[502] который находился «в конце» этой реки.[503] Таким образом, в арабской географической литературе IX–X вв. «Константинопольский пролив» и «Река славян» (Танис) являлись собирательными понятиями для обозначения водного пути между югом и севером Европы.[504]

Эти географические представления ученых IX–X вв. прямо не отразились в сочинении ал—Идриси, поскольку у него было много новых данных, особенно о Черном море и Волго—Донском пути. Однако, принимая во внимание большую начитанность ал—Идриси, можно предполагать, что взгляды предшественников были нашему географу известны.

С этим же пластом сведений, почерпнутым из сочинений ученых Халифата, связано и название реки «Русской», ибо ал—Идриси – далеко не первый мусульманский автор, использующий данный термин. Сообщения о «Русской реке» появились в мусульманской географической литературе еще в X в. Арабский географ ал—Истахри писал, что верховья реки Атил лежат в земле руссов.[505] И хотя ал—Истахри, как и другие арабо—персидские авторы, за основное русло верхнего Атила принимал реку Каму, истоки которой, согласно его воззрениям, находились далеко на востоке, остается предположить, что верховья Атила, находящиеся в земле русов, – это реальная Верхняя Волга. Представления о текущей по русским землям Верхней Волге в переработанном виде отразились и в сочинении Ибн Хаукала (вторая половина X в.), который называл «Рекой русов» весь Атил.[506] В анонимной персоязычной географии конца X в. «Худуд ал-‘алам» («Пределы мира») наряду с Атилом, исток которого по традиции помещен на востоке, есть и «Русская река», начинающаяся в стране славян и текущая от нее на восток до пределов русов и в конце концов впадающая в Атил.[507]

О влиянии книжных данных на сообщение ал—Идриси о «Русской реке» говорит также и ряд других деталей его рассказа. Это, во—первых, упоминание горы Кукайа, воплощающей представление о труднодоступных и заснеженных районах на крайнем северо—востоке ойкумены. Во—вторых, из арабских космографических представлений взяты также наименование «Море Мрака» и упоминание о народах Йаджудж и Маджудж. В—третьих, с книжной традицией, на мой взгляд, может быть связан и мотив воинственности народа ан—н. бариййа, представители которого якобы не расстаются с оружием ни на миг. Описание воинственного нрава народа было очень характерно для цикла рассказов об «Острове русов».[508]

Наконец, с книжной традицией – на этот раз западноевропейской – рассказ ал—Идриси о «Русской реке» связывает и предложенная О. Талльгрен—Туулио конъектура для названия одного из городов народа анн. бариййа, согласно которой оно возводится к топониму Ostrogard (>*Уструкарда), встречающемуся в сочинении немецкого клирика XI в. Адама Бременского «Хроника архиепископов Гамбургской церкви».[509]

Помимо книжных данных, в рассказе о «Русской реке» отразилась и устная информация, исходящая, по крайней мере, от двух лиц. Один информатор, по всей вероятности, мореплаватель, рассказал географу об устье «Русской реки». Его точные сведения, по которым довольно легко устанавливается тождество устья «Русской реки» с Керченским проливом,[510] заставляют предполагать, что этот мореплаватель был хорошо знаком с Северо—Восточным Причерноморьем. Возможно, именно его сообщение повлияло на композицию рассматриваемого фрагмента «Нузхат ал—муштак», где рассказ о «Русской реке» следует непосредственно за повествованием о Тмутаракани. С этой же группой источников могло быть связано и формирование у ал—Идриси представления об Азовском море как о низовьях Дона, устьем которого считался Керченский пролив; подобные взгляды прослеживаются у средневековых итальянских мореходов.[511] Другой информатор (возможно, и не один) сообщил географу маршрутные данные о городах народа ан—н. бариййа, вошедшие в состав «Малого Идриси».

Таким образом, налицо сложный состав рассказа ал—Идриси о «Русской реке» и поселениях обитавшего в ее бассейне народа. В сообщениях о ней выделяются как устная информация, исходящая от разных лиц, так и книжные данные; последние, в свою очередь, тоже неоднородны и отражают космографические представления, свойственные арабо—персидским географам, распространенные в ученых кругах Халифата стереотипные описания этнографического характера и сведения западноевропейских хронистов.

Насколько существенна констатация этого факта для толкования информации источника? Ведь коль скоро сообщение составлено на основании информации из разных источников, то возникает искушение просто попытаться отделить достоверные данные от всех прочих, работать с той информацией, которую мы признали достоверной и положить ее на карту. Однако даже априорно можно предположить, что сведения, вошедшие в состав рассказа о «Русской реке», представляют собой не механический набор данных, а органическое единство, обеспеченное тем географическим содержанием, которое вкладывал в этот гидроним ал—Идриси. Поэтому при анализе термина «Русская река» мы должны сопоставлять его не с современной картой, а с географическими и картографическими идеями, на основе которых ал—Идриси проводил систематизацию собранного им материала.

Если с этих позиций оценить существующие в историографии подходы к интерпретации сведений ал—Идриси о «Русской реке», то можно прийти к следующим заключениям.

Локализация городов народа ан—н. бариййа в районе Северского Донца не позволяет объяснить названия хотя бы некоторых из них. Если, по мнению Б. А. Рыбакова, информатор, сообщивший ал—Идриси об этих городах, хорошо знал бассейн Верхнего Донца, то почему все до одного наименования городов из его рассказа оказались искаженными до неузнаваемости? Кроме того, точное местонахождение самих городов Шаруканя, Сугрова и Балина, с которыми Б. А. Рыбаков предложил отождествить города народа ан—н. бариййа, до сих пор не установлено.[512] Кто населял эти города в бассейне Северского Донца в XII в.? Согласно Б. А. Рыбакову, это были северяне, потомки древнерусского племени «севера». Действительно, Северский Донец входил в территорию расселения северян, но был ее периферийным районом, а в основном северяне занимали земли Подесенья, Посеймья, бассейна Ворсклы и Псла, верховьев Суллы.[513] Лесостепные верховья Северского Донца были окраинным, пограничным районом русских княжеств, а в степной части бассейна Донца господствовали половцы. Местное население в бассейне Северского Донца в XII в. было, как и в любом пограничном районе, служившем ареной перманентных военных действий, немногочисленным и неоднородным. Наряду со славянами, южная граница расселения которых не выходила за пределы лесостепи, там жили аланы и половцы.[514] Города Шарукань, Сугров и Балин в начале XII в. были до основания разрушены в результате походов русских князей 1111 и 1116 гг. и больше не восстанавливались.[515] Маловероятно, чтобы пограничный район с редким и разноэтничным населением мог стать предметом рассказа об отдельном народе, каким этот рассказ является у ал—Идриси. К тому же территория, заключенная между притоками Северского Донца, – это сравнительно небольшая область радиусом ок. 100 км. Приведенные же в «Малом Идриси» дорожники с указанием расстояний между городами свидетельствуют о том, что речь шла о более значительной по размерам территории.

Кроме того, не в пользу бассейна Северского Донца говорит и настойчивое помещение народа ан—н. бариййа в северных районах Восточной Европы, ясно выраженное автором как в тексте, так и на карте «Нузхат ал—муштак». Да и среди дорожников «Малого Идриси» нет ни одного, который хотя бы отдаленно мог свидетельствовать о южных связях рассматриваемых городов. Как раз наоборот – согласно «Малому Идриси», маршрут в города народа ан—н. бариййа ведет из земли маджусов, которая, по данным ал—Идриси, располагалась куда ближе к Балтийскому морю, нежели к Черному.

Рассказ о народе ан—н. бариййа, по замыслу ал—Идриси, должен был войти в 5–6 секции VII климата, посвященные описанию северных областей Руси и Волжской Булгарии. В 5 секции VII климата, в частности, присутствует сообщение о том, что на севере границей Руси было «Море Мрака», т. е. моря Северного Ледовитого океана.[516] Таким образом, отнесение городов народа ан—н. бариййа к северным районам Восточной Европы у ал—Идриси совершенно определенно выражено. И в «Малом Идриси» рассказ о городах, фигурирующих на карте «Нузхат ал—муштак», помещен именно там, где он должен был бы находиться в основном произведении – в 5 секции VII климата. Расположение интересующих нас городов не где—нибудь, а в северной части Восточно—Европейской равнины подтверждает и уже упоминавшееся соседство с землей маджусов.

Косвенным свидетельством северной локализации городов народа ан—н. барита является отсутствие в «Нузхат ал—муштак» каких—либо параллельных данных о торговых центрах Северной Руси, хотя сведения такого рода, по всей вероятности, должны были попасть к ал—Идриси – ведь он жил и работал над своим сочинением в Сицилийском норманнском королевстве, где мог получить от скандинавских информаторов ценные сообщения о странах и народах Скандинавии и связанных с ними районах Северной Руси. На фоне богатой информации о Скандинавских странах и Прибалтике в «Нузхат ал—муштак» отсутствие более или менее подробных сведений о Новгородской Руси выглядит досадной и неестественной лакуной. О том же, что ал—Идриси действительно пользовался сообщениями скандинавских купцов и мореплавателей о северных русских землях и торговых городах этого региона, можно заключить по отдельным данным «Нузхат ал—муштак».

Во—первых, однажды на страницах сочинения ал—Идриси упоминается Новгород, причем по арабскому названию города Дж.н.т. йар восстанавливается его скандинавская форма – Хольмгард (Hólmgarðr).[517] Во—вторых, описывая Норвегию, ал—Идриси приводит данные, свидетельствующие о существовании торгово—промысловых связей между скандинавскими территориями и северными русскими землями: говоря об обитающих в Норвегии животных, ал—Идриси сравнивает размеры местного бобра с размерами бобров, водившихся на Руси в бассейне р. Кемь.[518] Наконец, описание северного побережья Руси у ал—Идриси представляет собой фрагмент лоции, восходящей, по всей вероятности, к сведениям скандинавских мореплавателей.[519]

В пользу локализации городов народа ан—н. бариййа в северных областях Руси говорят и убедительные чтения, предложенные О. Талльгрен—Туулио для приводимых ал—Идриси форм ойконимов.

О. Талльгрен—Туулио полагал, что распространенное у датчан наименование Руси – Ostrogard – географ мог по ошибке принять за название города.[520] Такая интерпретация топонима со стороны ал—Идриси была вполне возможной, если учесть его этимологию (Austrgarðr – «Восточный город»[521]), а также вспомнить, что у Адама Бременского в одном из отрывков говорится об «Острогарде Руси» (Ostrogard Ruzziae),[522] где под «Острогардом» по контексту должно подразумеваться именно название города.

По мнению ряда исследователей, под наименованием Ostrogard средневековых западноевропейских источников следует понимать, скорее всего, Новгород.[523] В «Малом Идриси» пункт Ас.т.р. куса назван городом, расположенным в 100 милях (более 150 км) от земли маджусов. Это примерно соответствует расстоянию до Новгорода от Эстонии, территория которой, согласно ал—Идриси, находилась в непосредственной близости от земли маджусов. Кстати сказать, отдельные детали рассказа ал—Идриси об Эстланде перекликаются с сообщением Адама Бременского об этой стране. Оба они сообщают о том, что она находилась неподалеку от островов мужчин и женщин;[524] Адам, как и ал—Идриси, называет жителей Эстланда язычниками.[525] Представление о народах Прибалтики как о язычниках было вообще весьма распространено в западноевропейской средневековой литературе.[526] Поэтому нельзя исключать возможность того, что в «Малом Идриси» позаимствованное из книжной традиции название «Острогард» для обозначения города употреблено географом не по ошибке, а вполне сознательно. Это, однако, не означает, что в наименовании «Острогард» у ал—Идриси следует видеть обязательно Новгород, поскольку для обозначения последнего и в основном сочинении ал—Идриси, и в «Малом Идриси» употребляются другие названия.

Ойконим, встречающийся в написании Бу‘рада (Х. рада, Х.т. рада, Х.т. рара, Буг. рада, Бух. рава) и сводимый к первоначальной форме *Нуграда, отражает один из вариантов латинизированной формы русского названия Новгорода – Nogardia, Novogardia, Novgardus и т. п., – распространенной в средневековых западноевропейских источниках, в том числе картографических.[527]

От этого города на расстоянии одного дня пути находился еще один город – Аб‘ада, Ан. када, Ал. гада, Ал‘ада, который О. Талльгрен—Туулио отождествил с Онегой (*Алнага). На мой взгляд, более предпочтительны начальная форма *Алдага, восходящая к древнескандинавскому обозначению Старой Ладоги Aldeigja,[528] и отождествление этого города с Ладогой. Такая локализация больше соответствует цифровым данным «Малого Идриси», хотя и в этом случае указанное в источнике расстояние (один день пути) между городами несколько меньше, чем на самом деле между Новгородом и Ладогой.

Город Лука точной локализации не поддается, поскольку не указаны расстояния между ним и какими—либо иными пунктами. Правда, этот город ал—Идриси связывает с Острогардом и Ладогой общим водным путем: согласно «Малому Идриси», все три города стоят на Волге, что подразумевало не столько их расположение непосредственно на волжских берегах, сколько просто включенность в систему Балтийско—Волжских торговых путей. Предположительно, можно отождествить город Лука с городом Великие Луки, который был связан с Новгородом и Ладогой удобным водным путем по р. Ловати и в окрестностях которого обнаружены большие клады дирхемов, восточные изделия из металла и другие находки.[529]

Еще один топоним – Б. руна (графика названия во всех рукописях одинакова, только над буквой нун не всегда проставлена точка) – нанесен на карты к обоим сочинениям, но не фигурирует среди маршрутных данных «Малого Идриси», что, естественно, затрудняет его локализацию. Графически это наименование можно рассматривать как искаженное *Мурума, а сам город отождествить с городом Муромом, как предложил О. Талльгрен—Туулио. В поддержку такой локализации говорит включенность Мурома, расположенного на р. Оке, в систему Волжско—Балтийских связей и его заметная роль в торговле с Востоком.[530] Муром, как известно, входил в число городов, хорошо знакомых скандинавам, которые называли его «Морамар» (Mуramar).[531] Форма наименования, использованная ал—Идриси, свидетельствует о том, что информацию о Муроме он мог получить как от русского, так и от скандинавского купца или путешественника.

Наконец, шестой топоним – Бус. да, Бунида, Бусида, – по мнению О. Талльгрен—Туулио, был не названием населенного пункта, а служил для обозначения северного народа югра – *Йугра. Действительно, сведения об этом народе могли дойти до ал—Идриси, так как югра была известна его арабским современникам. Например, проживший немало лет в разных местах Восточной Европы младший современник ал—Идриси испано—арабский путешественник Абу Хамид ал—Гарнати писал в своем сочинении, что «на Море Мраков есть область, известная под названием Йура».[532] Рассказы о походах новгородцев далеко на север, в том числе и к югре, были распространены в XI–XII вв. и в Новгороде,[533] где их мог услышать информатор ал—Идриси.

Однако согласиться с предложенной О. Талльгрен—Туулио локализацией, даже в качестве рабочей гипотезы, трудно. Во—первых, она не безупречна графически: нельзя не заметить большой разницы между буквами син в наименовании города у ал—Идриси и гайн в арабской передаче этнонима. Во—вторых, ал—Идриси (или его информатор) был безусловно убежден в том, что речь идет о топониме, а не об этнониме: географ называет этот пункт городом (мадина), помещает его на Волге, на расстоянии 80 миль от Острогарда и 100 миль от города, отождествляемого с Ладогой. Поэтому стоит вести поиски города не на Северном Урале, а ближе к самому Новгороду, хотя в настоящий момент указать более определенный пункт не представляется возможным.

Итак, города народа ан—н. бариййа я связываю с Новгородской землей (разумеется, за исключением Мурома). Остается объяснить происхождение названия самого народа ан—н. бариййа.

Точка зрения О. Талльгрен—Туулио, отождествившего этот народ с бьярмами, основывается на предположении о том, что сведения об этом народе, его названии и принадлежащих ему городах должны восходить к одному источнику информации, в данном случае – к рассказам скандинавов о поездках в Бьярмию. Очевидно, что О. Талльгрен—Туулио исходил из расширительной трактовки древнескандинавского хоронима «Бьярмаланд» (Bjarmaland) как собирательного понятия, которым обозначались обширные территории в северной части Восточной Европы от Кольского полуострова до Ладожского озера, населенные финно—угорскими племенами.[534] Однако, даже если согласиться с предложенной им интерпретацией наименований шести городов, то окажется, что почти все они – Новгород, Ладога, Великие Луки, Муром – выходят за рамки региона, охватываемого понятием «Бьярмия» (даже в расширительном значении этого хоронима). Уже одно это обстоятельство, как мне кажется, делает весьма уязвимым отождествление народа ан—н. бариййа с бьярмами.

Поддержать точку зрения О. Талльгрен—Туулио трудно еще и в силу следующих соображений. Велика ли была в принципе вероятность того, что какие—либо сведения о хорониме Бьярмаланд или этнониме бьярмы (др. – исл. bjarmar, др. – англ. beormas) могли достичь ал—Идриси? Имеющиеся в «Нузхат ал—муштак» сообщения об омывающих Восточную Европу морях включают в себя фрагмент лоции с описанием плавания от северного побережья Руси на северо—запад: «Что касается западного края моря Мрака, то он граничит с северной [стороной страны] ар—Русиййа, отклоняется в северном направлении, затем поворачивает на запад, а за этим поворотом уже нет никакого прохода [для мореплавателей]».[535] Наиболее вероятным источником сведений об этом маршруте могли быть сообщения скандинавских мореплавателей, ездивших в Бъярмию.[536] Однако единственным хоронимом, фигурирующим в приводимом ал—Идриси отрывке лоции, является «Русь», в то время как о Бъярмии никаких упоминаний нет. Таким образом, на примере единственного раздела сочинения, где можно было бы ожидать присутствия данных о Бъярмии, очевидна малая вероятность того, что ал—Идриси был знаком с хоронимом Бъярмаланд или этнонимом бьярмы.

Кроме того, нетрудно заметить большие отличия в характере информации о Бъярмии в древнескандинавских источниках, с одной стороны, и в сообщениях ал—Идриси о народе ан—н. барита и его городах – с другой. Во—первых, в древнескандинавских памятниках ничего не говорится о существовании городов у бъярмов, упоминаются только безымянное «торговое место» (kaupstaðr) да капище верховного бьярмийского божества.[537] Напротив, у ал—Идриси названы шесть городов страны ан—н. барита, причем данные о них весьма конкретны.

Во—вторых, в рассказах о Бъярмии упоминается только одна впадающая в Белое море река – Вина (Vína), отождествляемая с Северной Двиной,[538] а у ал—Идриси речь идет о шести реках, которые, сливаясь в одну, текут не на север, а на юг к Черному морю. Сама река, в бассейне которой располагались города страны ан—н. барита, носит у ал—Идриси название «Русской», что можно рассматривать как косвенное свидетельство принадлежности всех шести городов к землям Руси. Да и ал—Идриси, как это следует из приводимых им данных, всю территорию севера Восточной Европы считал относящейся к Руси – недаром он утверждал, что северной границей Руси являлось «Море Мрака» (Северный Ледовитый океан), а о животных, водившихся в бассейне р. Кеми, говорил, что они обитали на Руси.

Поэтому, по моему мнению, этноним ан—н. барита следует связывать не с Бьярмией, а с Новгородской Русью. В таком случае наименование ан—н. барита можно рассматривать как передачу др. – рус. Новъгородъ или возводимого к древнерусской форме Nуgardðar, встречающегося в скандинавских памятниках, в частности, в сагах о древних временах.[539] Графически названия Новъгородъ и Nуgardar близки написанию этнонима ан—н. барита в «Нузхат ал—муштак»: возможно, произошла замена сходных по начертанию букв гайн на ба, а также даль на йа: ан—н. барита < *ан—нугарда.

Локализация народа ан—н. барита в Новгородской Руси, в отличие от гипотезы Б. А. Рыбакова и Б. Недкова, позволяет найти объяснение почти всем названиям городов, отвечает указанию ал—Идриси на северное расположение этой территории, учитывает данные обоих произведений географа и восполняет тот противоестественный пробел в данных, который имеется в «Нузхат ал—муштак» относительно Новгородской Руси.

Случайно ли совпадение в рассказе ал—Идриси о «Русской реке» – шесть истоков этой реки и шесть же городов в их бассейнах? На мой взгляд, это является результатом собственных умозаключений географа, переосмыслившего сообщения своих информаторов о шести городах, которые были связаны между собой единым речным путем. Информаторы ал—Идриси могли сообщить ему сведения лишь об отдельных участках реки; он же, выступая в роли картографа, был вынужден сводить полученные сведения воедино. Причем эти данные были не просто механически соединены, но подверглись редакторской обработке со стороны ал—Идриси. Она заключалась в том, чтобы объединить сведения различных источников о стоящих на реках северных городах с представлением о грандиозном водном пути, связывавшем между собой северные и южные районы Восточной Европы. В результате на карте географа появилось изображение огромной реки, протянувшейся с севера на юг до Черного моря. Картографическое изображение «Русской реки» целиком является плодом работы ал—Идриси, который сумел органично согласовать современные ему маршрутные данные с системой географических представлений, унаследованной от мусульманской традиции.

Как уже говорилось, арабо—персидские географы X в., в сочинениях которых впервые упоминается «Русская река», рассматривали ее как приток Атила. Сформулированная ими идея о неразрывной связи «Русской реки» с Атилом, в свою очередь, соединявшимся одним рукавом с Каспийским, а вторым – с Черным морем, своим логическим следствием должна была иметь представление о том, что, спускаясь вниз по «Русской реке», можно было достичь Черного моря, и наоборот – что непосредственно из Черного моря вел речной путь в северные русские земли.

Именно этот аспект представлений о «Русской реке» получил развитие со стороны ал—Идриси, чему в немалой степени способствовало его знакомство с распространенной у ряда мусульманских авторов X–XI вв. традицией помещения русов на берегах Черного и Азовского морей.[540] Тут можно сослаться на сообщение арабского энциклопедиста середины X в. ал—Мас‘уди о русах, которые, по его словам, фактически контролировали мореплавание в Азовском море.[541] В другом месте своего сочинения ал—Мас‘уди называет «Русским» не только Азовское, но и Черное море.[542] Он также говорит о плаваниях, которые совершали русы в Константинополь и Испанию, где, по утверждению ученого, они нападали на город Севилью.[543] Последнее сообщение ал—Мас‘уди, как полагают его исследователи, восходит к материалам арабского историка и географа второй половины IX в. ал—Йа‘куби, рассказывавшего о нападении русов на Севилью в 844 г.[544] О морских походах русов в ал—Андалус есть данные и у Ибн Хаукала, знавшего омейядскую Испанию по личным впечатлениям.[545] По всей вероятности, этот известный ал—Идриси из арабской литературы комплекс данных об активной деятельности русов в бассейне Черного моря, соединившись, с одной стороны, с представлением о связи «Русской реки» с Черным морем, а с другой – с современными ему сведениями мореплавателей о портовом городе под названием «Росия», и побудил его считать Керченский пролив устьем «Русской реки».

Сложный состав рассказа ал—Идриси обесценивает всякие попытки отождествления «Русской реки» с каким—либо конкретным географическим объектом на территории Восточной Европы. Таким образом, вместо привычной локализации, опирающейся на принцип «одно наименование – один объект», представляется более целесообразным дать развернутое определение гидронима и рассматривать «Русскую реку» как совокупность речных путей, посредством которых можно было пересечь Восточно—Европейскую равнину в меридиональном направлении.

Если в арабо—персидских сочинениях X в. гидроним «Русская река» отражал связь древнерусских земель с Волжским путем, то в XII в. он стал для мусульманских ученых символом водного сообщения между Севером и Югом Восточной Европы. Не случайно ал—Идриси не приводит никаких данных о среднем течении «Русской реки», обозначая лишь крайние точки этой водной магистрали: города Керченского пролива, с одной стороны, и населенные пункты Новгородской Руси – с другой. И это при том, что ал—Идриси – единственный из арабских географов, кому были известны многие древнерусские города, стоящие вдоль речных путей и волоков, соединявших Черное и Балтийское моря.[546]

Термин «Русская река» является наглядной демонстрацией того, что подобные топонимы создаются как обозначение общего географического понятия, значимого в контексте определенной культуры. Последнее обстоятельство хотелось бы особенно подчеркнуть, тем более, что его можно проиллюстрировать ярким примером. Арабский гидроним «Русская река» по своему географическому содержанию сопоставим с двумя топонимами, созданными в рамках других культурных традиций, – древнерусским путем «из варяг в греки»[547] и «Восточным путем» ранних королевских саг.[548] В сущности, все эти топонимы выражают одну и ту же идею, а именно возможность попасть из северных областей Европы на юг. Вместе с тем воплощают они ее по—разному: «Восточный путь» – в самом общем виде, «Русская река» – с указанием реальных географических объектов в начальной и конечной точках маршрута, путь «из варяг в греки» – наиболее подробно, с перечислением множества пунктов, лежавших на пути из Поднепровья в Балтийское море, а оттуда вокруг Европы до Константинополя и по Черному морю обратно в русские земли.