Мало кто из древних поэтов через тысячу с лишним лет оказывается столь актуальным, что его творчество находит отклик, да ещё в совершенно иной культурной страте. В конце 1960-х годов стихи Ли Хэ (790–816) показались музыкальной группе “Pink Floyd” (в английском переводе, разумеется) настолько благозвучными, что лидер группы, Роджер Уотерс, написал песню “Set the Controls for the Heart of the Sun” по мотивам стихотворения Ли Хэ «Не ходи ты, княже, за ворота».

Ли Хэ был дьявольски некрасив, едва не уродлив: измождённый, с большим острым носом, над которым нависали сросшиеся густые брови, – да и одевался неказисто, а из рукавов торчали скрюченные пальцы с длинными ногтями. Но «дьяволом» его окрестили не за это, в истории он остался как Дьявол поэзии.

Так понимал поэта близкий ему человек: слуга, с юных лет сопровождавший Ли Хэ в выездах на природу, которая помогала тому очистить душу и обрести поэтический настрой. Иногда стихотворение выплескивалось сразу: Ли Хэ был мастером экспромтов, – но чаще это были наброски, отдельные строки, которые он вечером дома складывал в завершённое произведение.

В художественных кругах его ценили, и первым его признал Хань Юй, похваливший, как гласит легенда, небольшую одическую поэму семилетнего мальчика «Прибыли высокие кареты», сочинённую к приезду важных гостей. В этом произведении, тяготевшем к свободной форме, юный автор показал себя ярким колористом: в первых двух строках переливаются четыре цвета (синий, зелёный, золотой, яшмовый).

Повзрослев, он, как тогда было принято, возмечтал о громкой чиновной карьере. Ещё бы! Генеалогические корни тянулись к императорскому роду (дальний предок Ли Лян приходился дядей первому танскому императору Гао-цзу, хотя эту ветвь уничтожила взошедшая на престол У Цзэтянь), а отец был ещё и в неблизком родстве с великим поэтом Ду Фу. И всё это переполняло душу юноши гордостью и надеждой, и он «спал с мечом у подушки», то есть в высоком накале души («О, этот конь не заурядный конь: / В Небесном хлеве был звездою он»). А в 810 году, блистательно сдав провинциальный экзамен (Ли Хэ родился в поселении Чангу вблизи Лояна, совр. пров. Хэнань), отправился в столицу на высокое испытание – императорский экзамен, который мог открыть талантливому юноше яркую чиновную карьеру.

Но не открыл. По одной из версий, виной тому стали завистники. Ли Хэ уже получил известность как необыкновенный стихотворец, особо сильный в стиле юэфу, песенной поэзии, не скованной формальными и тематическими ограничениями, положенными для ведущего жанра ши. Восходящая звезда стала затмевать угасающие, но ещё номинально влиятельные старые светила, кои, чтобы не быть оттеснёнными от власти, преградили Ли Хэ путь к серьёзной должности при дворе. Формальная причина, как обычно, нашлась. Высшая учёная степень в системе императорских экзаменов называлась цзиньши, и первый слог оказался созвучен с именем Ли Цзиньсу, отца поэта, к тому времени уже умершего, а конфуцианские нормативы табуировали имена ушедших родственников. И соискателя к экзаменам не допустили, ибо присвоение ему степени цзиньши стало бы нарушением табу. Хань Юй, который был не только поэтом, но и высоким сановником, ставшим в столице покровителем юного дарования, попытался опротестовать это решение, но к нему не прислушались.

На следующий год умирает жена, сестра выходит замуж, младший брат уезжает на заработки, и Ли Хэ остаётся один с больной матерью. Порывы юности угасают, у подушки уже не лежит «боевой меч».

Подавив гордость, Ли Хэ соглашается воспользоваться своим официальным правом получить как потомок императорского рода низкоразрядную должность без экзаменов – «за заслуги отца» (букв. «в тени отца»). Его назначили младшим церемониймейстером (фэнлилан) при дворе. Пост не обременительный, но казавшийся Ли Хэ унизительным. Этот мир его не принял, и в сюжет о судьбе отвергнутого поэта Сыма Сянжу он вкладывает собственную горечь:

И без того слабое здоровье подорвано психологическими ударами, через год он, заболев, уезжает в отчие места, возвращается, вновь заболевает и в 816 году умирает в родном доме в Чангу. Ему было всего двадцать шесть[100].

Есть эзотерическая версия, что Высшие Силы забирают гениев достаточно рано – на взлёте, дабы цвели в заоблачной воле, не скованные земными тяготами. В этом ряду стоит и Ли Хэ.

Его современник поэт Ли Шанъинь, весьма близкий к Ли Хэ своим увлечением аллюзиями и метафорами, написал «Краткую биографию Ли Чанцзи[101]». В ней описывается распространённая легенда о предсмертном видéнии поэта: он «узрел небожителя в пурпурном одеянии на алом драконе», кой изрекал: «Сим призывается Чанцзи». И вознёсся поэт, как повествует другая легенда, во дворец Небесного Владыки.

Не так уж много произведений Ли Хэ сохранилось в веках. Его современник поэт Ду Му в предисловии к посмертному сборнику поэта называет тысячу стихотворений, но для недавнего «Полного собрания стихотворений Ли Хэ» (2010) нашли всего 340. Это был один из самых интересных и оригинальных китайских поэтов, чья память среди потомков не во все исторические периоды была равно яркой. Ли Хэ – что вершина, накрытая тучами. Они бегут, бегут, бегут веками, то приоткрывая вершину, то вновь пряча её. Ду Му в своём Предисловии признал, что у него нет художественных средств, чтобы описать стиль и манеру стихотворений Ли Хэ, их неистовство и своеобразие. Мир Божий не монотонален. Благостный розовый рассвет сменяется серой моросью, солнечный день завершается кровавым закатом, и опускается тревожный мрак. Вот в нём-то и скрывается демоническая поэзия Ли Хэ.

Его демонизм достаточно традиционен, но отличается высоким градусом накала. Он не походит на взаимоотношения Ли Бо с потусторонним миром, где тот чувствовал себя, как в своём доме среди родни: легко, свободно, умиротворенно и увлечённо описывал путешествия в заоблачные выси. Это был взгляд не земного человека, а небожителя с совершенно иной энергетической структурой. Запредельный мир ощущался Ли Бо столь же реальным, как и земной. В двойственной природе Ли Бо и сознание было полицентричным.

В отличие от него, Ли Хэ оставался землянином и смотрел на иной мир как на отделённый, хотя и не чуждый, его моноцентричное сознание было ориентировано на земное существование. Благостное отшельническое восприятие окружающего мира было не столь присуще Ли Хэ, как другим китайским поэтам классических эпох. А что до возникающих в его стихах предметов и явлений иного мира, там чаще всего присутствовало напряжение, а порой и угроза. Исследователи предполагают, что он был адептом эзотерической школы мантр – мицзяо, ищущей путь просветления в особых сакральных речевых формулах. Ли Хэ родился как раз на пике становления и развития этой буддийской школы в Китае, влекшей в свои таинственные глубины многих китайских интеллектуалов.

«Ничто» как одно из центральных понятий этой школы встречается в стихах Ли Хэ в даоско-буддийской формуле противостоящих и взаимосвязанных друг с другом «бытия и небытия» или «наличия и отсутствия» («есть-нет») и может быть повторением знаменитой строки Ван Вэя – «То горы есть, а то их нет», не раз встречавшейся и в Танское время, и позже: образ горной вершины среди бегущих облаков, которые то скрывают, то открывают её. Эта формула отрицает наличие постоянства у того состояния предметов, которое мы именуем реальностью, и прокламирует возвышение до полного отсутствия этой реальности путём просветления, а мир духов, по Ли Хэ, – это ступень вознесения от формы к освобождению от неё.

Мистическое сознание Ли Хэ формируется не только обращением к потусторонним силам (черти, духи, феи), но и тем, что потустороннее он вводит в реальный, современный ему мир через ассоциации и движения, обозначенные в контексте стихотворения. Порой сам погружается в этот мрачный колорит, где потусторонние сущности становятся метафорами и синекдохами реального мира.

С тоской вглядываясь в окружающий мир и рисуя его в трагедийной тональности, поэт обильно насыщает стиховое пространство негативными атрибутами: старость (встречается более 50 раз), стужа (34 раза), разрыв (33 раза), грусть (24 раза), смерть (20 раз), кладбище («Не счесть огней бесовских тут – / Новопреставившихся ждут»), дряхление, жизненные перипетии («Я вновь живу, измученная тень, / Изведав много подлостей дотоле»), засохшее или замёрзшее дерево («Серою хмуростью осени скутаны грустные клёны, / Сосны, что старые змеи, стенают под стужей ночной»), руины, демонические существа, в коих он, по существу, сублимировал самого себя. В одни периоды жизни он радуется весне, в другие – весенние чувства описывает не как томление, а как грусть.

При этом поэтическая речь Ли Хэ подвижна и ритмична. Возможно, одна из причин его любви к стилю юэфу как раз и заключалась в свободном формате жанра. Однотипность четырёх- и восьмисловных строк жанра ши должна была тяготить его, и он где-то обрывает строку, а где-то непомерно удлиняет. Не думаю, что это забота о читателе: танских поэтов читатель ещё не слишком занимал. Понимание стиха как разговора с читателем придёт позднее, а танскому поэту важно было раскрыть себя, свою душу.

Мощь его фантазии поднимается до высот Ли Бо. Но порой образы у Ли Хэ столь сложны и запутанны, что стихотворение представляется абсурдом, его логика не всегда понятна. На одном фабульном пространстве перемешиваются сезоны, время летит вспять, небо рисуется через отражение в воде, порядок структурируется внутри хаоса. Но то, что с первого взгляда кажется абсурдом, опрокинутой логикой, в итоге обретает стройность и поэтическую прелесть. Символы, во многих случаях замкнутые в себе и самодостаточные, монтируются в созвучную теме иллюстрацию.

Размытость, неточность – способ мышления человека (в отличие от компьютерной отточенности). Такова поэзия, в наибольшей степени дальневосточная. Поэтому логически «вычислить» китайское стихотворение безнадежно – можно только ощутить. Мозг человека не тот механизм, который создаёт цифровые цепочки, он создаёт миры. Он иррационален, он жаждет увидеть невидимое. Почувствовать, пожить вместе с поэтом в его мире. Вот почему эксцентричный стиль Ли Хэ, пытающегося многозначными символами передать свои острые эмоции, вызывает ассоциации со сложной образной системой французского поэта Малларме, прокламировавшего принцип проникновения за видимый покров явлений: «внушить», а не «показать».

Ростки зауми Ли Хэ не завяли и явно проросли в экстатической и тёмной поэзии Цзян Куя (XII–XIII). Возможно, именно тень демонизма Ли Хэ накрыла мир оборотней Пу Сунлина в XVII веке. Затем, после нескольких веков забвения, в начале XX века интерес к поэзии Ли Хэ обострился. Подробную хронологию его жизни составил крупный поэт и учёный Чжу Цзыцин[102], имя Ли Хэ не раз в своих заметках упоминает Лу Синь. К концу XX века поэтом заинтересовалась западная синология. А в России можно отметить лишь одну небольшую работу, выполненную в стенах Института Востоковедения РАН[103]. Всё прочее – мимолётные упоминания.

В отличие от традиции, Ли Хэ не любил прямо и даже косвенно цитировать великих предшественников. Зато фабулы его стихотворений формулируют выход в современность через исторические, мифологические и даже фантазийные ассоциации. Возможно, поэтому его собственных «знаменитых строк» в текстах потомков превеликое множество. Вот одна из самых известных: «Пало бы Небо, коль чувством его преисполни». Или другой пример:

Демоническая поэзия Ли Хэ – тяжёлая кувалда, но его лирические, пейзажные, бытовые стихи – то стремительная барабанная дробь, то беззаботное чириканье птицы, то неприхотливый напев скрипочки хуцинь.

На содержательном уровне это простенькое пятисловное ши неприхотливо, но его прелесть в лёгкости, ритмичности, музыкальности. Кстати, именно это – форму – и дóлжно акцентировать в переводе подобных незамысловатых виршей, которых у Ли Хэ тоже немало.

Обильные метафоры – яркие цветы поэтического языка Ли Хэ. «Взлетает кнут Сихэ стеклянной звенью» – это восход солнца; «Журчат сребристы облачка, что ручейки» – это ночное небо, озарённое луной. Даже звучащая музыка рисуется им не привычными образами экстатического восприятия, а демоническими сущностями, переводя звук в изображение. В его сознание входит не звук из внешнего, отделённого от него мира, а сам мир, живой, ощутимый, с коим он слит неразрывно. Образность его не попытка сопоставления звука с изображением, а явление демонических сущностей, так же, как и поэт, очарованных музыкой:

Даже в гораздо более позднюю эпоху, вероятно, именно непредсказуемая метафоричность произведений Ли Хэ, разрушая устойчивую официозную стилистику, вырывала их из строгих тематических и мировоззренческих границ, установленных конфуцианскими канонами, и не позволила включить его стихи в канонизированный цинский сборник «Триста танских стихотворений» и в последующие собрания, ориентировавшиеся на него.

Вот и представьте себе муки переводчика: замысловатость оригинала – стиль автора, на которого никто никаких ограничений не может наложить, а перевод не имеет права на запутанность, которая будет квалифицирована читателем как профессиональная слабость. Стихотворение, каким мы видим его, состоит из слов. Но если разобрать его на слова, а потом вновь сложить на другом языке, стихотворения не будет, потому что, кроме слов, в оригинале есть нечто не фиксируемое, не уловимое, не материальное. Кажется, что стихотворение само по себе имеет лишь одну реальность: текст, то есть зафиксированные на носителе лексемы, сгруппированные в нужном автору порядке и не представляющие собой ничего, кроме набора смыслов. Но на самом деле у стихотворения есть ещё две виртуальные реальности, которые, собственно, и превращают его в поэзию: ментальная реальность автора, из которой и вытекло стихотворение, и виртуальная реальность читателя, возникающая в процессе его погружения в текст. Степень их близости и определяет глубину и адекватность проникновения читателя в авторскую метавселенную, в которой скрывается замысел, чувство, истинная образность оригинала.

Искусство, по формулировке Лотмана, не украшение, а другая жизнь. Чтобы в иной языковой среде сохранить лаконичность и звучность очень плотного, ёмкого стиха Ли Хэ, нужно отбросить немало слов – не лишних в оригинале, но отягощающих перевод. Там очень высокая информативность, и для построения образа переводчику следует выходить за слова, обозначенные в тексте, они лишь намёки для общения с созвучным читателем, и для перевода следует искать не прямые образы, а ассоциативные. Только они и смогут стать эквивалентом оригиналу.