В Азии больше всего поражают, во-первых, великое разнообразие языков, народов, культур и, во-вторых, способность этих народов и культур свободно уживаться в русле прочного, настоянного на тысячелетиях, сочащегося всеми ароматами жизни быта. Наблюдая этот человеческий океан, со временем понимаешь, что основой его непривычного, малопонятного для европейцев уклада, в котором единство и многообразие не просто сосуществуют, но именно обусловливают и проницают друг друга вне и поверх юридических формальностей, является ритуал как принцип и норма общественной практики. Ритуал есть, прежде всего, особого рода коммуникация, которая утверждает единство через разделение. Ритуал обещает встречу именно несоизмеримых величин. Отсюда его первостепенная роль в регулировании отношений не только между индивидами и сообществами, но и между государствами, и целыми цивилизациями.

Азия с древности считалась «первой частью вселенной», и, надо думать, не случайно: великие азиатские цивилизации сохранили органическую связь с наиболее глубинными основами психической жизни человека. Азиатские религии и культурные традиции воспитывают в личности чувство причастности к родовой полноте существования, требуют от нее возвращения к состоянию блаженной самодостаточности младенца в «утробе мира» и учат коммуникации интимной, бессловесной. Спор между фаустовским человеком

Запада, разрывающим путы природы и стремящимся к господству над ней, и «ветхим Адамом» Востока, живущим в с-мирении, то есть в мире с миром, стар словно сама история и, по-видимому, не разрешится, пока история не придет к концу.

Несмотря на давность спора между западным и восточным типами миросознания, реальные последствия различий между ними все еще недостаточно продуманы и осознаны. Факт неудивительный: слишком глубокие пласты человеческой психики и практики он затрагивает, слишком многое поставлено на карту для обеих сторон. Но сегодня, в момент явного исчерпания интеллектуальных ресурсов Модерна, заставляющий Запад отказываться от прежних догм и открываться, часто помимо своей воли, более аморфным и гибким мировоззренческим установкам Востока, складываются как никогда благоприятные условия для диалога Запада и Востока и выработки основ действительно глобального мира, в котором эта фундаментальная оппозиция человеческой истории преобразится если не в логически стройный синтез – что, скажу сразу, представляется крайне маловероятным, – то, по крайней мере, в некую целостную мыслительно-духовную конфигурацию. Такая смычка и станет моментом начала глобального мира.

В ряду понятий, знаменующих преодоление классической интеллектуальной традиции Запада, видное место принадлежит понятию синергии. Сегодня оно широко применяется и в естественных, и – хотя и в меньшей степени – в гуманитарных науках. Некоторые отечественные ученые выдвигают концепции «синергийной антропологии», «цивилизационной синергии» и т. п. Отдельные историки и востоковеды отмечают роль принципа синергии в организации евразийского геополитического и цивилизационного пространства. Однако понятие синергии еще не стало предметом систематического исследования применительно к социокультурным, цивилизационным или геополитическим отношениям. Между тем именно синергия, как можно предположить, является ключом к пониманию самобытной природы евразийской общности.

Синергию часто называют принципом организации или, точнее, самоорганизации сложных систем самой разной природы – от хаоса микромира до живого тела. Этимологически этот термин означает содействие, сотрудничество, но он получил самостоятельную жизнь, вероятно, вследствие того, что, в отличие от сотрудничества, относится к связям и отношениям, лежащим за пределами рефлексии, полностью спонтанным и на первый взгляд не поддающимся сознательному регулированию. Принято также считать, что синергия обозначает общий эффект взаимодействия различных сил, который превосходит их простую сумму. В этом смысле синергия почти совпадает с творческой деятельностью. Я не буду говорить о природе и сущности синергии в теоретическом плане, а сосредоточусь на двух аспектах этого явления, которые особенно важны для исторического исследования: метафизических предпосылках синергии в человеческой практике и ее последствиях для истории культуры.

С точки зрения философских оснований евразийского миропонимания, принцип синергии проявляется прежде всего в отсутствии в азиатских традициях метафизических систем, основанных на логике формального тождества и параллелизма духовного и материального бытия. Философская мысль Восточной Азии – вне ареала распространения индоевропейских языков – не знала онтологической редукции и всегда исходила из посылки о множественности бытия, что, кстати сказать, сближает ее с философией так называемого Постмодерна. Синергия имеет отношение не к сущностям или формам, а к определенному виду пространства, или, точнее, месту, а еще точнее – к некоему абсолютному, архетипическому месту, праместу, месту-матрице, которое делает возможным существование всех вещей или, можно сказать, является вместилищем мира. В мифологеме хоры (места) у Платона или Дао (Пути) у Лао-цзы такое место именуется «матерью мира», которая порождает все вещи и, отделяясь от себя, перетекая в инобытие, каким-то образом остается собой. Таким образом, нет тождеств и различий, но все есть подобие, все вещи вовлечены во вселенскую паутину соответствий, существуют в-месте повсеместной совместности, которая является также мировой совместительностью. Соответственно, первостепенное значение приобретают не сами вещи, а их эстетическая аура, ускользающая между-бытностъ как своего рода антракт, пауза в мировом ритме, точка одновременно наибольшей насыщенности и глубочайшего покоя. В месте совместности все есть ровно в той мере, в какой оно не есть.

Совместность воплощает существеннейшее свойство синергии: самовозрастание бытия. Она соответствует точке сингулярности, знаменующей разрыв в длительности и присутствие в ней реальности более высокого порядка. Ей соответствует формула из китайской «Книги перемен»: «В смешении вещей рождается благодатная сила». Всеобщность смешения придает всему сущему статус подобия, каковое становится собой как раз в той мере, в какой отличается от себя. Другими словами, подобие, как само сознание, усиливается и само в себе возрастает посредством потери, оставления себя: оно есть то, чем не является, и пребывает там, где его нет. Подобие – это трещина или складка бытия, в которой зияет бездна свободы. Оно, по сути, есть природа времени как бесконечного саморазличия, добытийный разрыв, который служит матрицей бытия. Именно в свете совместности, как сказано в даосских канонах, «все вещи вмещают друг друга», и «мир спрятан в мире», ибо мир, сокрытый в себе, никогда не есть, но может быть только подобен себе. Сокрытость же мира в себе есть залог высшей целостности существования, а потому безопасности и душевного покоя, что в свою очередь обеспечивает наиболее полное раскрытие творческого потенциала жизни.

Теперь мы можем сполна оценить, вероятно, наиболее универсальную формулу китайской мудрости, которая представлена в изречении: «Соответствуй вещам в том, что таково само по себе». Оставление себя в пространстве мировой совместности равнозначно следованию Изначальному, то есть возвращению к истоку жизненных метаморфоз, каковой есть мировая событийность всего сущего, саморазличие как всеобщее подобие. Вторая половина формулы определяет онтологическую природу реальности всеобщего соответствия. Эта природа есть абсолютная спонтанность, несотворенная «таковость» всякого существования. Ошибочно видеть в ней субстанцию, сущность, форму или идею. Грамматически «таковость» следует понимать как прилагательное или наречие. Она имеет отношение к качеству состояния или действия и требует видеть в существовании прежде всего вертикальную ось возрастания этого качества, усиления интенсивности переживания. Все сущее, по китайским представлениям, уравнивается или едино в чистом динамизме жизни как условии и пределе всякой деятельности. Как сказал древний китайский поэт, «движения насекомых – тоже действия духа», то есть дух и материя едины не субстанционально и не в интеллектуальном «гипостазировании», а в чистой актуальности практики. Другими словами, «таковость» – это бесконечная действенность в ограниченном действии, которая не существует вне мира вещей, но и несводима к нему. Она находится с миром форм в отношении не-двойственности, существует в пределе всех вещей, на грани всех миров. Судьба вещей и самого бытия в рамках такого мировоззрения заключается не в том, чтобы замкнуться в самоутверждении, а в том, чтобы, наоборот, раскрыться бесконечности вселенского потока со-бытий и в конечном счете – вездесущей и всегда конкретной событийственности.

«Таковость» пребывает вне предметности опыта, знания или действия. Она выступает принципом неисчерпаемой или, как сказано в даосском каноне «Дао-Дэ цзин», «в хаосе завершенной» множественности бытия, великого изобилия жизни. «Таковость» – это конкретная целостность существования. Она обусловливает двойственную природу всех вещей, являющих совместность сущего и несущего, присутствия и отсутствия, и сама есть воплощенная антиномичность, ибо она является одновременно предельной конкретностью, принципом самодостаточности каждого момента существования и универсальной природы этой самодостаточности. Вот почему в комментарии танского императора Сюань-цзуна (VIII в.) к 26 главе «Дао-Дэ цзин» говорится, что «таковость» «одна возносится над всеми вещами».

Словом, в «таковости» все вещи существуют вместе, причастны «великому единству» (великому потому, что оно превосходит единство формальное) именно благодаря их отличию друг от друга. В классическом комментарии Го Сяна к даосскому канону «Чжуан-цзы» (III в.) так и сказано: «Чем больше вещи отличаются друг от друга по форме, тем более они едины в том, что они таковы сами по себе». «Таковость» можно назвать принципом свободной и даже, точнее, взаимно освобождающей совместности всего сущего.

Итак, природа пространства всеобщей событийности или, можно сказать, у-местности каждого места – это нескончаемое саморазличение, бесконечно малое различие, дифференциальное уравнение сил. Пожалуй, его можно назвать пространством со-небытийности, ибо в нем все удостоверяет другое и причастно всеобщности… самоотсутствия, как об этом сказано в чань-буддийской сентенции: «Когда птицы не поют, гора еще покойнее». Птицы никак не связаны с горой, но их молчание внезапно выявляет незыблемый покой громады гор. Физическое увечье властно напоминает об отсутствующей цельности тела. Невидимое, но вездесущее смещение мест, непрерывно обновляющее мир, рождает сильное переживание, погружает в «аффект событийности», который равнозначен пребыванию в сокровенной преемственности жизни и дарует необыкновенную чувствительность духа. В этом мгновении духовной осиянности сходятся бесконечно далекое прошлое и невообразимое будущее, отчего оно связывает сердца глубже и крепче слов. Таково действие синергии, и это действие – или, вернее, бесконечная действенность в конечном действии – имеет сущностно нравственную природу. В нем соответствие всех вещей возвышается до морально обязывающей со-ответственности.

Таким образом, синергия в человеческом обществе неосуществима вне нравственного совершенствования. Она открывает бездонную глубину просветленного сознания и дает человечеству пример нравственной искренности. Синергия – первое условие человечности человека.

Согласно китайской традиции, принцип действия синергии есть центрированность как совместность полярных сил, встреча несходных начал, которые предполагают их взаимное уступление, даже самоустранение. В моменте центрированности сознание, уступая инобытию, оставляя себя, в действительности пред-оставляет всему быть и тем самым проясняет себя, растет из себя. Таков смысл «таковости» как производства самоподобия. Так божественный танцор в восточной мифологии, выходя из себя, то есть как бы устраняя себя, отсутствуя в себе, воссоздает себя в своем инобытии и тем самым творит мир в своем танце. Речь идет, конечно, не о повторении, а о преображении, подобии бесподобного. Точка центрированности стягивает, вовлекает все сущее в свой фокус. В ней есть своя ось возрастания качества и своя глубина свертывающегося пространства. Поэтому она бесконечно длит себя поверх течения времени.

Способность чувствовать момент событийности считалась в Китае главным секретом мудрого, ведь она дает власть не то чтобы над миром, но – в самом мире. Мир расцветает в пустыне уединенного, то есть бес-подобного, отличного даже от самого себя, всегда «другого», лишенного идентичности сознания, которое дарует всему полноту бытия, разделывая себя, разделываясь с собой.

Что является прообразом синергии в человеческом бытии? Не что иное, как его самая естественная и неотъемлемая данность: присутствие тела. Конечно, речь идет не о теле в его физической предметности, а о теле живом, интроспективно переживаемом, что М. Мерло-Понти называл corps vecu. Такое тело не поддается локализации. Оно выступает прообразом синергетической реальности в следующих аспектах.

Во-первых, живое тело, представляя собой одновременно запредельную цельность и чистую выразительность, преломляется в множественность точек, каким и предстает тело в восточной медицине. И цельность, и точки, заметим, недоступны рассмотрению. В этом смысле тело точно воспроизводит природу «таково-сти» существования. Оно, как говорили китайские учителя боевых искусств, «свершается по сфере», а в предметном мире дает знать о себе как нечто, по слову Фридриха Ницше, «вневременное», плавающее во времени, das Unzeitige.

Во-вторых, такое тело всегда отсутствует в себе, являет собой как бы мировую телесность или, если позволить себе игру слов на основе еще одного определения Мерло-Понти, бес-плотную плоть мира как «толщу опосредующей среды без вещей».

В-третьих, телесное присутствие предваряет все сущее и является условием любого опыта и знания. Оно – анонимная матерь-матрица мира и потому, будучи относимой к женскому роду, отличается семантической неопределенностью. Китайская традиция говорит о «сокровенной родительнице» мира, что не мешает считать воплощением последней бородатого мудреца Лао-цзы или просто явленный мир.

В-четвертых, тело – и это обстоятельство имело особенно большое значение в традиции боевых искусств – выступает как место встречи, взаимного превращения полярных сил (присутствия и отсутствия, пустоты и наполненности, видимого и невидимого, центробежного и центростремительного движения и т. д.). В этом превращении генерируется имманентная сила жизни, так что тело является и средством, и средой духовного прозрения, Отвлечение от предметности тела предполагало и вовлеченность в телесное присутствие или, как гласит нарочито двусмысленная формула духовного бодрствования, пребывание в «пределе слушания и видения». Предельная чуткость восприятия уже неотличима от полной отрешенности от него.

В даосском каноне «Дао-Дэ цзин» мы встречаем специальные термины, которые обозначают перечисленные выше аспекты синергии. Призванием мудрого там объявляется «пособление таковости вещей», то есть благоприятствование – по необходимости скрытое – самовосполнению всего сущего. Чрезмерных индивидуалистов мудрец «смиряет первозданной цельностью» мира, иначе говоря – вводит их в безграничную сферу вселенского резонанса. Наконец, о мудром сказано, что он «жалует всех обратным ходом», или посредством «возвращения к истоку», актом само-оставления пред-оставляет всем свободу жизненных превращений или само-восполнения.

Нетрудно видеть теперь, что пресловутый «азиатский коллективизм» имеет совсем иную природу, нежели коллективизм в идеологиях западного Модерна (социализме, национализме, либерализме, даже консерватизме). Это не коллективизм, основанный на подчинении трансцендентной идее или принципу, а коллективизм стилеобразующего действия, который не требует подобия форм или идей, хотя требует строгой унификации самого стиля письма и даже мышления (что хорошо известно на примере великой китайской бюрократии). Подобный коллективизм ничуть не предполагает «идейного единства» вовлеченных в него людей и в повседневной жизни допускает изрядную дозу индивидуализма. Недаром сами китайцы называют себя «кучей песка». Кишение уличной толпы, готовность нарушать любые правила и законы (разумеется, помимо церемониальных норм) – едва ли не самая характерная черта китайской жизни, в первую очередь бросающаяся в глаза иностранцам. Этот хаос не отрицает и даже подразумевает высокую степень бытовой самоорганизации социума помимо всех законов и мнений.

Таким образом, принцип «таковости» утверждает самодостаточность, бытийную монументальность каждого момента существования. В его свете мир состоит из сингулярностей, которые настолько же тождественны себе, насколько отличаются от себя. Азиатская культура синергии учит быть вместе, не замечая друг друга. В том же Китае можно видеть, как на одной спортивной площадке увлеченно играют, не обращая внимания друг на друга, две пары команд. Для них пространство игры и есть «большое тело» социума, в котором все друг другу родные и никто не имеет субъектности. Бытие этих игроков, если воспользоваться китайскими понятиями, разделяется на внутреннее «тело-сердце» и внешнее «тело-тень». То и другое пусто, пребывает в моменте преломления в свое инобытие, поэтому лишено идентичности и неспособно порождать конфликты. Чтобы сделать тело чувствительным и, следовательно, быть успешным во взаимодействии с другими, его надо сделать пустотным, что значит: держаться в пределе телесного присутствия, в моменте превращения в иное. Вот сущность духовной практики на Востоке.

Подлинным основанием подобного отношения к жизни как раз и является ритуальная практика. Именно ритуал утверждает единение его участников в том, что предписывает каждому его индивидуальный статус, и тем самым разделяет его участников. Ритуал связывает индивидов посредством символической коммуникации и воспитывает в них вкус к безмолвной сообщительности. Он не позволяет сделать человеческую социальность предметом рефлексии и анализа. В ритуале социум мыслится как «мировая единотелесность» наподобие «сверхвременного соборного тела» (В. Муравьев) в традиции русских славянофилов или, как уже говорилось выше, «плоти мира» в феноменологии имманентности Мерло-Понти.

Отличительная черта ритуального социума – наличие вертикальной оси возрастания качества, интенсификации опыта, где власть и авторитет определяют степень внутренней центрированности, динамического покоя духа. Речь идет, как мы уже знаем, о фокусе мирового круговорота, точке вселенской событийствен-ности, в которой все вещи переходят в свое инобытие. Это «место пустоты» и есть залог подлинной общности людей, и связаны в нем люди не мыслями и даже не чувствами, а усилием само-цен-трирования, «выправления себя», которое, конечно, предполагает непрерывное «выправление выправления». Этот поиск безупречной выверенности действия соответствовал высшей «искренности сердца» (и доверию к себе), каковая служила источником «духовной силы», оказывающей неотразимое воздействие на других именно потому, что он пред-оставляет всем пространство жизненного роста. Душевный покой мудрого выправляет мир – вот главный завет китайской традиции.

Легко понять, что такое «самопревращение» равнозначно возвращению к началу всего сущего и, следовательно, восстановлению родовой полноты бытия. Мир в китайском представлении есть не что иное, как бесчисленное множество сингулярностей (традиционно именовавшихся «утонченным принципом» вещей), они же точки самовосполнения или, можно сказать, самотипизации вещей через их само-оставление, переход в инаковость. Социум, творимый силой самопревращения всего сущего, регулируется – точнее, саморегулируется, как живое тело – не знанием, а, так сказать, просветленным неведением, чуткостью духа или, если угодно, забывчивым бодрствованием. В нем неустранима духовная иерархия, ибо люди никогда не равны по уровню духовной чувствительности. Однако неравенство в данном случае исключает противостояние и конфликты между вышестоящими и подчиненными именно потому, что мерой власти здесь оказывается степень уступления, само-потери, которые равнозначны преодолению всего частного и субъективного ради причастности к всеобщему порядку вещей и безмерной мощи «великого превращения» мироздания. Об этом – известная заповедь Конфуция: «Превозмогайте себя, претворяйте ритуал, и весь мир назовет вас человечным». Здесь каждый достигает блаженной самодостаточности через преодоление индивидуального «я». Заметим, что ничтожество отдельного человека перед вселенским превращением есть оборотная сторона величия этого человека в его причастности к мировому танцу вещей.

Сказанное позволяет понять природу двухполюсной по виду, а по сути синергийной организации общества и государства в восточноазиатском ареале и в значительной мере во всем евразийском пространстве. В этой традиции люди едины «по незнанию», и власть представлена непостижимым, непрозрачным для эмпирического опыта и знания «небесным» символизмом имперского правления, которому противостоит столь же недоступная осознанию, необъективируемая стихия повседневности. Оба полюса не находятся в каких-либо формальных отношениях друг с другом, однако именно поэтому связаны безусловным единством, тайной, но неразрывной преемственностью, по природе синергийной.

В азиатских традициях эти отношения, часто уподоблявшиеся отношениям между матерью и младенцем с их бессознательным, но непоколебимым взаимным доверием, имели подлинно универсальный характер. Чаще всего они трактовались как отношения между «небесным» и «человеческим» началами бытия или как отношения между отдельными органами тела, которые, выполняя совершенно определенные и уникальные функции в организме, составляют одно нераздельное целое. Об этом говорится в древней китайской поговорке: «Зубы и губы не действуют друг для друга, но, если убрать губы, зубам будет холодно». Речь идет об известных и в западной науке отношениях взаимного «полагания» различных сторон жизнедеятельности организма и психосоматической жизни. Можно вспомнить в связи с этим понятия полагания (Anlehnung, Anaclisis) у Зигмунда Фрейда и Корнелиуса Касториадиса.

Власть на Востоке есть, в сущности, право устанавливать порядок вселенской гармонии – бесконечно разнообразной и все предваряющей. Эта власть абсолютна, ибо она происходит из первозданной целостности синергии, предшествующей оппозиции субъекта и объекта, а равно всякой предметности. Невозможно ее оспорить и тем более ей противостоять, ей можно только (наследовать, возводя существование к его родовой полноте. Ее природа хорошо определена в характеристике, данной одному персонажу даосского канона «Чжуан-цзы»: она «направляет течение вещей, храня в себе своего предка» (гл. 5). Как видим, «предок» или, по-русски, «царь в голове» (мировая единотелесность) и явления мира составляют определенную иерархию, но эта иерархия снимается благодаря самоотрицательной природе абсолюта: «предок» целиком переходит в мир вещей, в своих «потомков», поскольку не принадлежит себе, каждое мгновение «оставляет себя», преломляется в «иное» (это верно даже для биологического существования). Он есть, по сути, чистая выразительность, чудесное «явление», превосходящее все явленное. Его природа – обновление и новизна. Оттого же мудрый способен незримо, но неотразимо воздействовать на мир, давать ему новый облик, направляя течение событий. И это воздействие тем сильнее, чем неопределеннее, недоступнее формализации его присутствие.

Перед нами мир, который «сокрыт в самом себе», существует в разрыве и пределе опыта, в зазоре вездесущей между-бытности, в собственной складке; мир, где все на виду, но никто ничего не видит. В таком мире не может быть формального единства. И сама власть в евразийском пространстве предстает в двух как бы несовместимых видах. С одной стороны, она часто выступает в личине «восточного деспотизма», ничем не ограниченного самовластья. В этом качестве она представляет избыточностъ жизненной мощи, соответствующей имперскому началу в политике. С другой стороны, власть сама подчиняется принципу следования и в конечном счете пред-оставления всем вещам свободы быть. Она не вправе вступать в конфронтацию или даже напрямую воздействовать на что-либо, она оправдывается своим инобытием, своим само-отсутствием. Эта власть допускает только текучие, ролевые, символические по своей природе идентичности. В сущности, она неотделима от ритуала и самой игры бытия и именно поэтому разыгрывается со всей серьезностью.

Мы видим действие принципа синергии в самом способе глобализации Китая посредством распространения по всему миру так называемых китайских кварталов, или чайна-таунов. Чайна-таун – пространство производства и потребления глобальной китайской мечты как возобновления Изначального и, стало быть, (наследования отсутствующей за-данности. Эта созданная всем строем китайского мировоззрения фабрика подделок-симулякров в отсутствие подлинников лишает публичную жизнь трансцендентных оснований, наполняет ее неустранимой неопределенностью. Хорошо известная политическая индифферентность китайской диаспоры на самом деле воспроизводит природу синергетической цельности как всевместительного (не)схождения, разрыва в потоке жизни. Чайна-тауны везде и всегда находятся с окружающим социумом в отношениях некоего симбиоза, свободной совместности, творящих гибридные формы культуры в самых разных областях жизни от кухни до промышленных брендов. Однако чайна-тауны – лишь продолжение отношений, на которых выстроено само китайское общество и, как легко предположить, ступень к синергийной соотнесенности цивилизаций в мировом масштабе. Их отношения с внешним обществом, возможно, указывают на характер отношений между двумя метацивилизационными мировыми системами, которые можно назвать евроазиатской и евроамериканской. Отношения между ними будут иметь принципиально неопределенный характер, ибо им суждено остаться невидимыми, непрозрачными и даже неопознаваемыми друг для друга.

Надо заметить, что евразийское пространство имеет свою, так сказать, цивилизационную и геополитическую глубину. В нем на бескрайних просторах степей, равнин и лесов отдельные люди и целые народы свободно перемещаются, перемешиваются и легко переходят от крайней враждебности к сердечной дружбе и наоборот. Такова низшая ступень евразийской синергии, которая характеризуется отсутствием устойчивых форм артикуляции человеческой социальности. Дружба русского офицера Арсеньева и «инородца» (выделяю это слово, поскольку «инородец» означает также «едино-родец») Дерсу Узала или героев повести Пришвина «Женьшень» – хорошая иллюстрация такого рода спонтанных и вместе с тем необычайно глубоких отношений.

В российской цивилизации уже в силу чисто географических факторов очень заметно наследие этой первичной страты, или ступени, евразийской общности. Россия находится между двумя миросистемами и выступает в мире, скорее, как начало испытующее, бросающее вызов всем цивилизационным нормам. Свойственные русскому менталитету шутовство и пародирование всех идеалов и образцов неотделимо от высшей искренности сердца. Поскольку нормы мышления, культуры или общества всегда в известной мере условны и тем самым благоприятствуют лицемерию, Россия выступает как ориентир предельной духовной искренности.

Однако Евразия потому и грезила искони о великой империи (полнее всего реализовавшейся в Срединном царстве восточноазиатских народов, которое, надо сказать, не равнозначно Китаю), что примитивная свобода общения может быть упорядочена и сублимирована в ритуале – подлинной сердцевине евразийской метацивилизации. Ритуал не отменяет первичной правды человеческой встречи, не подменяет ее отвлеченным ratio. Он эту правду артикулирует и усиливает, внося в нее нравственный пафос. «Если ритуал утерян, ищите его среди дикарей», – говорил, по преданию, Конфуций.

Итак, Евразия не знает трансцендентных принципов, идей, форм, сущностей, которые могли бы служить идеальной моделью или образцом действительности. Евразийский мир, как уже было сказано, – это плотная сеть узлов, точек скрещения сил, взаимных отражений, одними словом – интерактивное пространство, в котором свершается таинство самопревращения сущего, возрастания качества. В преемственности первоначальной, еще ничем не обусловленной встречи и предельно утонченного, досконально осознанного общения или, говоря языком даосской традиции, «сокровенной сообщительности», которые свершаются до и поверх всех условностей культуры, – секрет устойчивости евразийского миросознания и структурного единства евразийского мира от Балтики до Японского моря.

Таким образом, принцип синергии в евразийском мире имеет три основных измерения.

Во-первых, онтологическое измерение как единство-в-различии, совместность в повсеместно-совместительном месте, событийность всех событий и превыше всего – сущего и несущего, видимого и невидимого, внутреннего и внешнего миров. Синергия утверждает – или, лучше сказать, освобождает – существование всех вещей, возводя его к высшей цельности, которая превосходит оппозицию порядка и хаоса, единого и множественного, ограниченного и безграничного.

Во-вторых, измерение практическое, в том числе политическое. В нем синергия предстает как недвойственность всеобщности символического «небесного» порядка и актуальности повседневного существования. В свете синергийного принципа одно не отличается от другого, хотя то и другое – величины несопоставимые, принципиально несходные. Их общее основание – жизнь «как она есть», что в конечном счете снимает противостояние возвышенного и низменного, священного и мирского и служит благодатной почвой для так называемого бытового исповедничества. Имманентность религиозного идеала благоприятствует отождествлению последнего с человеческими практикой и техникой во всех их формах, что зафиксировано, помимо прочего, в популярной китайской поговорке: «Когда свершится путь человека, путь Неба свершится сам собой». Другими словами, человеческая практика и есть высшая реальность, что обусловило легкость восприятия западного гуманизма на Востоке в эпоху Модерна с его представлением о человеке как господине космоса и одновременно придало ему «постгуманитарные» свойства, сближающие азиатский «небесный гуманизм» с предчувствием эры «постчеловеческого» на Западе.

В-третьих, историко-культурное измерение. Оно представлено двумя последовательными стадиями – или ступенями – развития евразийского миросознания. Первая соответствует свободным формам отношений, регулируемым лишь базовыми практическими или эмоциональными факторами. Россия уже в силу чисто географического фактора представляет в основном именно этот уровень до-цивилизационной организации, что определяет ее уникальное место в мировой истории. Вторая стадия характеризуется все более тщательной артикуляцией межличностных отношений, основанной на рефлексии об изначально заданной, совершенно естественной связи членов общества. На этом этапе в человеческой практике возникают устойчивые нормативность и иерархия, а также возможность и даже потребность в духовном совершенствовании. Наиболее полно данная стадия развития евразийского миросознания представлена в общем для всех народов Восточной Азии идеале Срединной империи (империи Центрированности!) – идеале культуроцентричном и наднациональном по своей природе.

Нужно подчеркнуть, что социум и сама общественная природа человека в евразийской картине мира конституируются не рациональным знанием сущностей и, следовательно, ясной идентичностью вещей, а именно разрывом в опыте, пределом знания, сокровенной глубиной складки, которая как раз и позволяет постулировать не-двойственностъ всего сущего. Евразийский мир основан именно на не-знании — или, если угодно, на положительном незнании, – которое является условием спонтанного, истинно творческого действия синергии. Однако эта глубина складки соответствует природе сознания и переживается самым непосредственным и внутренне убедительным образом. Синергия есть принцип творческой, свободной жизни, не поддающейся формально-логическим ограничениям. Разнообразие хорошо уже тем, что в нем больше истины. А неисчерпаемое разнообразие жизни высвобождается строжайшей дисциплиной само-выправления. Совместность того и другого выражает особый этос открытости бездне жизненных превращений – этос вольной дружбы тех, кто видит жизнь неуклонным уклонением, нескончаемой цепью «благодатных ошибок». Перед лицом смерти даосские мудрецы испытывают прилив ликующей радости от сознания того, что океан мировых превращений может сделать их чем угодно – хоть ножкой насекомого! Как раз об этом слова русского классика: «Куда ж нам плыть?..» Вот достоверное свидетельство человеческой свободы. Без этой свободы не будет настоящей дружбы.

Взгляд на Евразию в свете синергийности бытия позволяет по-новому оценить одну необъяснимую в западной системе координат особенность политического уклада в евразийском ареале. В западной литературе и особенно политизированной публицистике часто отмечается – не без удовлетворения – «одиночество», «изоляция» России и Китая, якобы неспособных создавать устойчивые коалиции и политические союзы. В свете сказанного о главенстве принципа синергии в евразийской картине мира и евразийской геополитике это мнение нуждается, как минимум, в серьезной корректировке. Пресловутое «одиночество» крупнейших держав Евразии оказывается ничем иным, как следствием того же принципа синергии, заменяющего формальные договоренности «чудесным совпадением» противоположностей, отношениями спонтанной «совместности» и самоорганизации, свободного культурного обмена и взаимопомощи между отдельными людьми и целыми народами, в широком смысле – ориентацией на согласование, притом исключительно в актуальной ситуации, очень разных сил и ценностей. Общие для всей Восточной Азии основания внешней политики выражены в древней китайской формуле: «Быть заодно, не состоя в союзе». Такая позиция предполагает восхождение от взаимного соответствия в отношениях к нравственно обязывающей со-ответственности личностей, народов и государств.

Культурные нормы Евразии показывают, каким образом политика и мораль могут сойтись непосредственно в общественной практике народов. Напротив, западная идея фиксированной идентичности обязывает делить мир на союзников и противников. Западное мышление требует создания политических партий и блоков, тогда как на Востоке политика осуществляется в пространстве неопределенной, но интимно заданной жизненной общности. Отсюда тяготение к партиям «всенародного» типа даже независимо от характера политического режима (Партия государственного народа, Партия сродства с народом, Партия народного действия и т. д.) и порой, как в Корее, с выплесками национального честолюбия (например, Партия Великого государства). Россия тоже принадлежит к этому виду политической организации.

Сказанное позволяет сделать три важных вывода относительно природы и организации грядущего евразийского содружества.

Во-первых, евразийское содружество действительно основывается на совместности и даже, можно сказать, со-вместительности его устроения по известному принципу восточной мысли «вещи вмещают друг друга», «тьма вещей – как сеть, в которой нет начала» («Чжуан-цзы»). Поистине, разделяя мир, мы на самом деле разделяем нашу совместность.

Во-вторых, между-бытность само-различия утверждает бесконечность в самой конечности всего сущего или, точнее, всего, что бывает. В нем и благодаря ему становится возможной сама освобожденность свободы. В фольклоре русских казаков недаром воспевается «вольная воля», и последняя с неумолимой закономерностью соотносится с апофеозом человеческой конечности – смертью.

В-третьих, евразийское содружество не нуждается в трансцендентных и просто формальных принципах организации общества и политики. Азиатские общества, не исключая России с ее приверженностью к ритуалистической религии, сплочены не идеями и даже не ценностями, а опытом постижения истоков сознания, которым обеспечивается нерушимое единение людей вне общественных институтов и прочих «объективных устоев» человеческой социальности. Средоточием же социума синергии является школа как метод и практика передачи опыта родовой полноты бытия и безупречной сообщительности (жизненной мудрости) в сообществе индивидуально очень разных людей, полностью поглощенных учением. Общество синергии – это обязательно общество учащихся, и успехи человека в совершенствовании определяют его статус. Надо признать, что в рамках синергийного уклада отношения между властвующими и управляемыми, посвященными и профанами, учителями и учениками остаются непрозрачными для вторых и регулируются не рациональным знанием, а стихийным доверием наподобие доверия ребенка к старшим в семье. Но это обстоятельство, повторим еще раз, не вызывает конфликтов, поскольку авторитет старших основывается на нравственном усилии «оставления себя», преодоления в себе эгоистических поползновений.

Политически евразийское пространство отличается, можно сказать, глубинной нейтральностью: оно способно вместить в себя самые разные политические режимы – или, другими словами, имеет метаполитический базис. Событийность и сообщительность указывают путь «из монады в номады», устанавливают связь между «небесным» и «земным» полюсами общественной практики, предоставляют свободу проявлениям человеческой социальности, то есть воистину очеловечивают человека. Ибо человек доподлинно становится человеком, когда он умеет превзойти все «слишком человеческое», нарциссическое в себе.

Опознание природы евразийского мира станет прорывом в деле выработки универсального, ко всему человечеству обращенного и подлинно человечного пути развития как сбережения полноты форм жизни. Запад породил активистский, субъективной волей направляемый и по сути насильственный способ управления как расходования природного материала. Именно поэтому он в своем логическом пределе и в человеке обязывает видеть только расходный материал (сущность «европейского нигилизма» по Хайдеггеру). Этот путь по определению не может быть всемирным, и опыт России со всей ясностью об этом свидетельствует.

Стратегия синергии, утверждающая свободную совместность и, как следствие, взаимное высвобождение людей, напротив, возводит всех участников игры бытия к родовой полноте жизни и, следовательно, к бессмертию. Она не «пускает в расход» человека, а напротив, обогащает всех делателей и по-следователей вселенского Пути жизни. Действие воистину действенно, когда оно есть со-действие и в конечном счете следование Изначальному. Следование не требует усилий и не терпит произвола. Оно есть архетипический жест, который предваряет или, лучше сказать, предвосхищает все сущее, ведь в пространстве совместности подобие предшествует сущности. Оно есть форма гармонизации и синергии всех уровней и сил бытия (вспомним прекрасное русское слово «чинопоследование»). В основе всечеловеческой цивилизации – или цивилизации всечеловечества – может лежать только это великое действие как самосвидетельствование «мировой единотелесности», «соборного тела» человечества.

В конце концов, главная трудность в опознании и осмыслении природы евразийского единства имеет всецело познавательный характер: открытие Евразии требует необычайно обостренной духовной чувствительности и, следовательно, долгих и методически выверенных усилий духовного совершенствования, присутствия «расширенного», все-вместительного сознания. В евразийском мире человек ценится не в силу неких естественных и врожденных прав, а в меру его духовной зрелости. И он достоин любви, потому что в свете всевместительной раскрытости бытия его удел – оставленности и конечность. Именно Евразия откликается призыву Ницше превозмочь в себе все «слишком человеческое», чтобы стать… настоящим человеком.

Постскриптум. Перспективы евразийской интеграции

Синергия может осуществиться в любом месте и в любой момент. Ее реализация не требует никаких условий, кроме разве что полной свободы общения, то есть раскрытия себя самой открытости существования. И это само-раскрытие дарует полную безопасность просто потому, что оно предваряет, предвосхищает все сущее и самое существование «я». Поистине, человек защищен только бескорыстной открытостью миру.

Реализация синергии – не благое пожелание, а констатация действительного положения дел на евроазиатском просторе, где всегда сходились и сосуществовали самые разные народы и социальные группы. Для Евразии характерно то, что знатоки стратегии называют «свободно конвертируемыми отношениями». Речь идет об отношениях, регулируемых не законами и даже не обычаями, а простейшими моральными чувствами: гостеприимством и радушием или, напротив, недоверием и враждебностью. Одно легко сменяется другим, однако радушие все-таки первично. Китайская (но легко расширяемая до масштабов всей Евразии) ритуалистическая модель практики есть не более чем сублимация этого типа отношений.

В синергийной картине мира мы имеем дело, по сути, с поиском соответствия вещей в мире, гармонией несоизмеримых сил. Отсюда нежелание (или неспособность?) стратегических игроков Евразии определять не только формы, но и принципы обустройства этого гигантского региона, почти инстинктивное стремление не вести за собой, а быть ведомым, еще точнее – следовать некой верховной силе, которая в конечном счете равнозначна силе творческих метаморфоз жизни. Такое «следование» в действительности равнозначно владению стратегической инициативой. С этой точки зрения китайцы, по сути, реалисты, но реалисты, как они сами говорят, «совокупной силы государства», которая не обязательно должна быть целиком доступной мобилизации, предметной хватке сознания. Скорее наоборот: эта сила дается через само-оставление, предоставление всему и вся свободы быть собой, из которых и благодаря которым рождается синергия. Во всяком случае, для Китая сотрудничество и даруемая им польза явно важнее формальных целей и идеологических постулатов подобно тому, как в свете синергии сам процесс учения важнее отвлеченного знания (что и засвидетельствовано культурной традицией Дальнего Востока с ее подлинным культом учения как такового). Мудрый в Китае не столько знает истину, сколько учится ей, то есть учится открываться миру, что значит: на мгновение опережать других и потому быть для них незаметным. Вот почему китайская мудрость учит «скрывать свой блеск» (завет древней китайской стратегии, а в наше время – Дэн Сяопина). Это и составляет доминанту китайского поведения, начиная с любви китайцев к подделкам и имитациям иностранных брендов или с готовности удовлетвориться ролью поставщика деталей для западной продукции и кончая тенденцией к созданию сложных сетей производственных, финансовых и торговых предприятий, в которой теряются и отдельные компании, и личности.

Выдвинутый Китаем проект «одного пояса и одного пути» наилучшим образом соответствует принципу синергии в межгосударственных отношениях. Он касается гигантского и политически аморфного пространства, которое охватывает очень разные по размерам, степени развития и культурному укладу страны и не предполагает создания политических блоков. Китай настаивает на том, что участие в этих проектах будет добровольным и выгодным для всех его участников и что все они будут равноправны. Ситуация в своем роде идеальная для синергетического взаимодействия.

Надо заметить, что принцип синергии наряду с пространством Большой Суши имеет большое значение и для пространства Великого Океана – Тихоокеанского региона. Последний имеет ряд особенностей, которые не позволяют подойти к нему с позиции теории и практики международных отношений, выработанных в рамках континентальных пространств. Он состоит из множества островных государств, очень разнородных, изолированных и в большой степени зависящих от иностранной помощи. Уже в силу их географической удаленности от континентальных держав, не говоря уже о социальном и политическом противодействии на местах, создание прочных связей между отдельными островными государствами и их потенциальными континентальными патронами оказалось невозможным. Тем не менее потребность в иностранных инвестициях и различного рода помощи со стороны крупнейших держав АТР – США, Австралии, Японии, Китая, даже России – остается необходимым условием устойчивого развития Океании.

Последние десятилетия отмечены заметным снижением соперничества между крупнейшими странами Тихоокеанского региона, что не случайно. Пестрое и аморфное сообщество ТР является благоприятным поприщем для неформального – в идеале синергий-ного – сотрудничества между его ведущими державами. Помимо прочего, оно является подходящим регионом для применения уже опробованного в отношениях между КНР и Тайванем практичного правила «сначала делать легкое, потом трудное».

Однако практицизм азиатского мышления имеет глубокую и прочную мировоззренческую основу. Евразийская метацивилизация ориентируется на глубинные уровни опыта, недоступные для рефлексии и, в сущности, неприемлемые для индивидуалистической мысли. Она воздвигнута на принципе априорной, спонтанной сообщительности, совместности всего живого, само-оставления ради восстановления родовой полноты существования и тем самым являет собой систематическое отрицание индивидуального самоутверждения. Принцип синергийного общения требует открытости миру и неординарной духовной чувствительности, что призывает ценить личность по степени ее внутреннего просветления.

Попытки Запада навязать евразийским народам свой набор индивидуальных прав и свобод закономерно провалились, ибо евразийский образ человека не менее глубок и универсален, чем западный. Однако нужно также понимать, что, к примеру, осторожное, мягкое, отчасти даже уступчивое с виду продвижение Китая на евроазиатском континенте в свете синергийного принципа является способом наращивания стратегического преимущества. Эта стратегия проистекает из как будто парадоксальной, но в действительности очень эффективной формулы, восходящей к Лао-цзы: чтобы получить, надо уступить, чтобы возвыситься, надо умалить себя, и т. д. Это, помимо прочего, означает, что в системе внутриевразийских отношений Россия может и должна взять на себя инициативу в определении форм и методов экономического и цивилизационного общения в сердце евроазиатского континента.

В общественной практике всеединство превращений, утверждаемое принципом синергии, соответствует тому, что в Китае называли «сердцем» или «чаянием народа», она же человеческая совместность или, можно сказать, глубина человечества в каждом человеке: реальность внешне смутная, но внутренне совершенно очевидная. Твердая вера в такую исконную сознательность жизни – одна из самых примечательных особенностей общественного сознания в евразийском мире. Современные китайские политологи часто апеллируют к этому, критикуя демократические институты Запада. Но их взгляд не так уж далек от современных (постмодернистских) представлений о демократии в Европе, где понятия общественности, народа и самой власти уже трактуются как нечто «пустое», отсутствующее в себе.

Итак, самопревращение как саморазличие предстает как самосокрытие. Таков главный закон евразийской метацивилизации, который выше идеологических систем и даже политической целесообразности. То же стремление Китая «скрывать свой блеск» проявляет себя во многих чертах китайской деловой культуры – от любви к подражанию иностранным брендам или готовности удовлетвориться ролью поставщика деталей для западной продукции до создания замысловатых сетей производственных, финансовых и торговых предприятий, где теряются индивиды. Азиатский бизнес, как известно, – явление в большой степени коллективное, его питательная среда – квазиродственное, подчеркнуто личностное общение.

Знакомство с восточными традициями предъявляет серьезный вызов позитивистской науке Запада. Восток учит понимать, что человеческая социальность непрозрачна и не представляет прямых свидетельств о себе; что в человеке скрыта «небесная» глубина. Это означает, что социум и самое «общественное животное» имеют своим основанием все те же разрыв, разделение, которые диктуют, помимо прочего, первостепенное значение вертикальной оси духовного просветления и, как следствие, неизбежность иерархии. Китайская Поднебесная не предусматривает равенства индивидов, хотя, конечно, допускает равноценность и равноправие людей. Власть в ней далеко не сводится к легитимации и даже не требует ее. Она равнозначна безмерной силе жизни.

В совместности небесного и земного измерений жизни китайская Поднебесная, как нам уже известно, являет себя, скрывая себя, складывается одновременно в себя и из себя. Этот фокус мирового круговорота – и фокус превращения себя в себя – проецируется в мир, пронизывая, нанизывая на себя все планы бытия. Случайно ли, что Китай повсюду проявляет интерес прежде всего к транспортной инфраструктуре и логистике, что дает доступ к ресурсам и рынкам, но позволяет не выдавать свое присутствие в экономике? Ту же природу имеет китайская практика покупки западных компаний без изменения бренда или, скажем, стремление китайских градостроителей подражать западным образцам в архитектуре. Контроль над инфраструктурой обеспечивает стратегическое преимущество во взаимодействии всех уровней социальной жизни, что и засвидетельствовано общеизвестными формулами китайской политики: «стратегическое партнерство», «общественная гармония», «единство в многополярности» и т. п. Эти понятия, по сути, стратегичны, то есть заведомо неоднозначны и соотносятся на самом деле не с предметами, а с конкретностью практики. Речь идет все о том же знании, слитом с бытием, которое по-китайски именуется «забытьем» или существованием «самому по себе».

Из сказанного выше вытекает, что первостепенная роль в интеграции евразийского ареала в хозяйственном аспекте принадлежит инфраструктурным и логистическим проектам, а в социальном измерении – сетевым структурам, но вписанным в пространство духовной и политической иерархии. Не случайно, в частности, что именно инфраструктурные проекты в наибольшей степени интересуют Китай. Безусловно, создание трансконтинентальных транспортных артерий – главное условие формирования евроазиатского мира как особой глобальной общности. Но сотрудничество в области коммуникаций имеет далеко не только экономическое значение. Повторю, что акт «самопревращения» как переход «от Поднебесной к Поднебесной» или, по сути, путь, пронизывающий мир от края до края, как раз и составляет внутреннюю меру мира, является условием осознания соразмерности его частей и целостности.

Трансконтинентальная трасса сущностно синергийна, поскольку призвана создать образ грядущего, еще не явленного евроазиатского мира посредством раскрытия дискретной и сетевой природы этого мира. Отсюда проистекают особые требования к различным измерениям дизайна новых трасс – инженерному, архитектурному, экологическому Творимый этими трассами мир должен стать в полном смысле образом творческого мгновения, приоткрывающим завесу над неизведанным будущим и забытым прошлым. Ему уготовано стать миром пост-архео-истории. Из уже существующих попыток освоения этого задания можно указать на облик новой столицы Казахстана Астаны, который являет совместность отдельных знаний, дающую синергийный эффект.

И отдельная личность, и вся человеческая культура растут через опыт встречи, открытия «явлений и чудес» мира в опыте совместности всего сущего. В конце концов единственное подлинно чудесное явление есть сам мир. Сущность мира – являть себя и тем самым давать себя миру. Только от нас зависит, сможем ли мы заметить это чудо и вернуть его в жизнь. Эта задача, помимо прочего, требует переосмысления понятия туризма. Евразия способна породить принципиально новый вид глобального туризма, который кардинально отличается от привычного сегодня коммерческого туризма, порожденного индивидуалистической культурой. В его основе лежит совместность, или «разъединяющее единство» различных полюсов человеческого существования: присутствия и отсутствия, места и пространства, актуального и вечного, гуманитарного и природного. Одно сопрягается с другим, совмещено с ним, как вложенные друг в друга сферы или две стороны ленты Мебиуса. Этот вид туризма предполагает быстрое перемещение от одного места к другому и восприятие достопримечательностей как памятников и символов неисповедимого и незапамятного в актуальности жизненного опыта. Именно таков эффект созерцания петроглифов, менгиров, святых мест, курганов, каменных баб и прочих характерных примет «большого стиля» Евразии. Во всех случаях целью созерцания является постижение двуединства или преемственности антиномий опыта и, соответственно, исцеление, восстановление целостности душевной жизни.

Наряду с научными исследованиями, образованием и СМИ туризм призван формировать новое чувство общности исторической судьбы евразийских народов и самобытные формы культурной и национальной идентичности, свойственные евразийскому миру. Наиболее перспективным маршрутом туристических потоков в Евразии является главная трасса Шелкового пути в направлении восток-запад, связывающая Китай и Россию через Среднюю Азию. Не менее важен и меридиональный Шелковый путь, связывающий Западный Китай с Южной Сибирью. Первоочередная задача евразийской интеграции в культурном плане – выявление сетевых структур в этом культурно-историческом пространстве от мест обнаружения петроглифов, могильных курганов и «храмов под открытым небом» до сети острогов, поставленных русскими первопроходцами Сибири.

Нельзя не подчеркнуть, что различные элементы «большого стиля» Евразии: петроглифы и писаницы, изображения на менгирах, храмы «под открытым небом» (так называемые «сундуки»), всевозможные святые пещеры, камни, горы, деревья, руины древних крепостей и зданий и т. д. – обнаруживают поразительную цельность в самом способе восприятия мира, свойственном Евразии. Во всех случаях нашему взору предъявлена преемственность, вплоть до полной неразличимости, природы и культуры, формы и бесформенного, видимого и незримого. В этой преемственности выявляется первозданное и одновременно высшее единство человечества. Есть острая необходимость в каталогизации этих достопримечательностей и составлении маршрутов их осмотра. Это будут маршруты, которые позволят восстанавливать целостность и родовую полноту сознания, утраченную в свойственной Модерну расщепленности субъективного и объективного измерений существования; расщепленности, которая чревата неискоренимым насилием. Прохождение этих маршрутов выявит глубинные и всецело реальные основания единства человеческого рода и изначальное предназначение человека: жить в смирении, то есть с-мирении, жизни в мире с миром.

Сто лет тому назад «поэт рабочего удара» Алексей Гастев, находясь в сибирской ссылке, написал повесть под названием «Сибирская фантазия». В этой повести описывается путешествие по просторам Сибири в скоростном поезде: пассажирам поезда, почти мгновенно преодолевающим сотни верст, открываются картины все новых удивительных городов. Повесть Гастева хорошо передает чувство открытия новых и необычных форм человеческой жизни среди столь же незнакомой и неизведанной пустыни мира. Думается, погружение в пространство Сибири-Евразии как раз должно давать эффект такого схождения и непостижимого равновесия города и пустыни, неведомого будущего и незапамятного прошлого. В этой встрече нам открывается чудесная глубина жизни во взаимном отсутствии данного и не-данного, наличного и отсутствующего. Миссия Евразии есть не что иное, как открытие небесной глуби – или выси – человечества; открытие родной вечности, обращенной ко всем и каждому.